Предубеждения - не гордость

«Вот, это тебе» «Что это? Зеркальце? Зачем, у меня ведь есть большое в ванной?» «На том зеркале древние антимагические чары. А это - необычное, специальное. Его вторая… половинка настроена отправлять изображение и голос того, кто в него смотрит. Ручаюсь, возможно, именно сейчас кое-кто, очень важный тебе, ждёт, когда же ты, красавица, посмотришься в своё». Так он сказал ей тогда, почти неделю назад, протягивая небольшое, инкрустированное мелкими драгоценностями, золотое зеркальце. Её сердце застучало как бешеное. Она догадалась, о ком он ей говорил. И это был чудеснейший подарок, какой мог сделать хозяин замка. На тот момент ей так казалось. Он даже тотчас вышел из комнаты, чтобы не мешать. Деликатно закрыл дверь, оставляя её один на один с диковинкой. Пульс отстукивал молоточками по барабанным перепонкам, у неё, наверное, даже заболела голова, но она и не заметила, вперив взгляд широко распахнутых глаз в гладкую поверхность, отражающую её собственное взволнованное лицо. Зеркало зарябило, как потревоженная вода, пульс участился ещё в несколько раз… Белль еле-еле моргнула. - Всё-таки это? – Переспросил Румпельштильцхен, когтем указывая на одну из нескольких выкроек платьев. Девушка снова моргнула. Маг улыбнулся и собрал листы с эскизами. Кто бы мог подумать, что он и шить горазд. Несчастный, не знал, чем привести свою красавицу в чувство после той злосчастной истерики. Принёс сюда шитьё, обложил её дорогими тканями, без устали объяснял, чем этот фасон, лучше того, и какая ткань какое имеет свойство. Интересно. Прям как читать книгу по шитью, наверное. Может быть, она и помогла бы ему, возможно, увлеклась бы, и они прекрасно провели бы время. Но не сейчас. Сейчас ей хотелось лежать так, накрытой одеялами и недвижимой, как минимум, вечность. Ох, ну хорошо, моргнуть можно, а то ведь со всем сам не справится. Сейчас помучает ещё немножко и оставит «отдыхать», на пару часов. А потом принесёт обед, наверняка что-то, что она ужасно любит. И станет уговаривать поесть, кормить с ложечки, как малую, и ей останется только открывать рот, хотя совсем-совсем не хочется ничего есть. Даже этих странных, неизвестных, но очень сладких фруктов. «Папа!» «Белль?» «Это я, папочка!» «Белль, девочка моя! Я не чаял увидеть тебя снова, живой…» «Ох, папа!» «Как ты?». Ответ. Ещё вопрос. Снова ответ. «Нет, папа он не такой». Злость. Его злость. Ядовитые слова. Не ей, а тому, кто их всех однажды спас. Злость. Теперь её. Боль. Гастон расторг брак с ней, церковь признала его более недействительным, но она знает, она уверенна - Тёмный Страж их защит, если потребуется, ни одно королевство не полезет, пока будет знать, кому служит дочь короля Морриса. Не верит. «Ты заколдована, Гастон был прав. Ты в его полной власти…» «Да нет же! Папа!» «Не называй меня так, я теперь вижу, ты не Белль» «Папа!!!». Звон, брызги стекла, зеркальная пыль у ног. Пустота. Земли нет, опора пропала, иллюзия? Страшно. Собрать, всё собрать до крупицы, может быть, удастся ещё склеить! - Этот шёлк подчеркнёт цвет твоих глаз, моя дорогая, в то время как этот бархат идеально оттенит цвет и мягкость твоих волос, – звучал его голос как из-за стены. Глаза, волосы… Какая разница, как выглядеть, когда моешь полы старого замка? Хотя, какие к чёрту полы. Она и пальцем шевельнуть не может. Все эти наряды, что он решил нашить, выглядели даже на рисунках шикарнее её подвенечного платья. Подвенечное… Она больше не имела права думать о таком. Позор. Её доброе имя… Хотела геройствовать, но забыла, что для женщин геройства непростительны. Вместо благодарности на устах подданных, её имя будет звучать ругательством. Ею тоже скоро начнут запугивать непослушных детей. Служанка дьявола. Нет-нет, как он называет её, когда хочет подчеркнуть эту пропасть между ними? Горничная. Гадкое, ставшее мерзко-горьким, безобидное слово. Горничная. И черта проведена. Любовь? О чём ты? Говорило это определение, выжженное клеймом на её простеньком рабочем платьице, пылью садящееся на волосы во время уборки, чеканенное его губами. Горничная. - Я хочу хлопок и лён. В его глазах удивление и радость. Да, он рад, что с её губ, наконец, сорвалось хоть слово. - Лён? Но разве тебе бы не хотелось снова одеть что-то, под стать твоей благородной крови? Она помотала головой в знак отрицания. - Я всего лишь горничная, хлопок удобнее всего. И он подчёркивает мою осанку, – она попыталась улыбнуться, но не вышло, уголки губ даже не шевельнулись. «Моя осанка - вот и всё, что осталось от моей гордости»