Выше неба

Мои ноги гудят, я не знаю, сколько иду уже по лесу. Опираясь на посох, к которому так и не смогла до конца привыкнуть, с трудом передвигаясь. Однажды научившись летать, я так и не смогла найти в себе силы, чтобы забыть о том, чего лишили меня, чего я сама себя лишила своей преданностью, глупостью, нет теперь разницы, что это было. Я люблю эту деревню, к которой выхожу, когда темнеет уже. Где-то недалеко я родилась во второй раз. Где-то совсем рядом умерла та, которую я больше не помню. Лишь два шрама, не видных мне, но напоминающих о себе редкой ноющей болью, навевают порой тоску о том, чего я вернуть не могу. Вечер встречает прохладой, я разрешаю себе обернуться, когда оказываюсь в конце лесной тропы, там, где она вытекает в широкую дорогу. Сумерки сгущаются вокруг, опуская на мои плечи темноту. Темнота мне тоже вполне по душе: шелест листвы в ней помогает не думать о том, что само собой появляется в памяти, растёт, вытесняя всё прочее. Выхожу к знакомому дому, теперь уже, наверное, очень поздно, но я стучу в деревянную дверь, мне открывает улыбчивая старушка. Она плохо видела раньше, я помогла ей, теперь она встречает меня с большой радостью каждый раз. Если б я только могла её разделить, моя милая. Расспрашивает меня, застилая постель, расспрашивает, принеся легкий ужин на кривоватом подносе, я не люблю говорить, она знает. И не ответа ждёт вовсе, просто самой говорить не с кем. Всё удивляется каждый раз, что я ухожу и возвращаюсь. А я лишь места себе найти не могу никак. Боюсь остаться однажды и умереть, теперь боюсь умереть — от тоски, что гложет меня изнутри по кусочку. Когда впервые явилась — пугалась и я, и она, все пугались, я выглядела жутко. Мелкая, истощённая, серая, странная. Теперь только ростом неподходящим отличаюсь, в Шире с этим попроще. Вроде и человек, но теперь с ними несравнимый. Наверное, поэтому и в Шире оставаться не хочется, тянет к людям всё равно каждый раз. А вернувшись, хочу уйти, неловко, неудобно, привыкнуть не получается. Хоть и деревню люблю, здесь спокойно, нет суеты, как в городах побольше, что приходится посещать порой. Утром каждый уже, кажется, знает, что я вернулась. И каждый из них понимает, что ненадолго. Ведут детей, разбивших коленки и носы, ведут стариков, которые не в силах разогнуться самостоятельно. Я тоскую и теперь. Тогда, в прошлой жизни, я была подчинена одному, которому клялась служить до смерти, и должна была охранять его собственную жизнь, здоровье. Тогда не нужно было ради еды и хлеба, да скупой благодарности тратить силы, не казавшиеся столь драгоценными, на подобную бесполезную работу. А мне теперь лишь хочется порой найти такой же непреложный смысл жизни, но понимаю ведь, что невозможно это в мире, где я сама неполноценна, где силы моей только на те коленки и хватает. Странном, неправильном мире, в котором летать невозможно, в котором я сама будто калека. И остаются лишь воспоминания о том, как здорово было когда-то парить выше неба. И после каждого из них другого приходится просить подождать, потому что нужно передохнуть, потому что силы заканчиваются слишком быстро, потому что кружится голова. А если приходит кто-то с серьёзной травмой, становится и того хуже — приходится прятаться в сарае, восстанавливая хоть как-то силу, опираясь руками о стену, чтобы не упасть. И хочется, хочется до безумия вспомнить, как могла тогда, раньше, одним лёгким усилием сделать то, что теперь бы убило, одним касанием излечить рану, почти что смертельную. Рану, которая теперь бы принесла смерть мне самой, наверное. А вечером хочется лишь лечь туда, где помягче, чтобы забыться, набраться сил, чтобы заснуть, ведь теперь даже для этого приходится восстанавливать их. И я лежу, стараясь не думать, стараясь не разгадывать, отчего этот мир остаётся недружелюбным ко мне настолько, что за несколько лет, бродя по окрестностям, не имея возможности осесть хоть где-то, я так и не смогла увеличить запас силы. Там, дома, это удавалось куда быстрее и проще... Но ведь дома здесь у меня не было, я так и не смирилась, хоть и отказываюсь признавать это даже для себя самой. Слишком свежо в памяти всё. Слишком большую вину я несу на себе, не понимая до конца — перед кем. И на следующий день я ухожу, едва занимается рассвет, чуть уступая во времени первым солнечным лучам. Желая мысленно тем, кто не успел за один короткий день явиться ко мне, чтобы что-то другое помогло им вместо меня. Я не могу оставаться, что-то гонит меня вперёд, как и всегда, не позволяя остаться, не позволяя обрести новый, такой желанный и невозможный дом. Мне легче здесь, в лесу, легче идти куда-то, проще знать, что завтра придётся идти снова. Я надеюсь найти, надеюсь и ищу до последнего, но не могу. Встречаю его там, где тропа, чуть расширяясь, выводит на лужайку, неожиданную и странную в этом лесу. Мужчина сидит, попыхивая трубкой; дым рвётся наружу, но он выпускает его, лишь покорив своей воле, обличая в причудливые формы. Зачем ты теперь здесь, старик? Впервые я встретила его так же, может быть, чуть больше года назад. Его удивительно яркие глаза проедали, как и теперь, взглядом до мурашек, до желания спрятаться за ближайшим толстым стволом, лишь бы не позволять ему прочесть себя, словно открытую книгу. Но я до сих пор храню веру в то, что однажды что-то проснется во мне. Глупую, наивную веру в то, что в один момент я смогу вырастить свою силу, которая в прошлой жизни подчинялась мне полностью. Тогда я просто собиралась пройти мимо, но что-то остановило меня, я встала и смотрела на него в ответ. А он лишь проговорил: — Оч-чень интересно. Встал и направился вперёд по тропе, я бы, может, и догнала, может, и спросила, что ему интересно, почему он на меня пялился и кто он. Но стоило мне моргнуть — его и след простыл. Второй раз случился в трактире одной из крупных деревень. Я сидела вечером за столом в углу, что потемнее, прихлебывая воду из большой чашки; он будто из воздуха образовался на стуле, уселся напротив меня и снова уставился так же странно. Достал из небольшой сумки на поясе длинную трубку, кисет. Он молчал, я тоже. Он пускал дым, я пила воду. Вдруг вместо очередного дымного кольца он выпустил из своих лёгких дымную птицу, смешно шевеля губами, придавая очертания небольшой голове с клювом, тушке, крыльям, согнутым лапам и топорщащемуся хвосту. Дождался, пока птица растворится в воздухе — я внимательно смотрела на неё — и вновь проговорил всего одну фразу, внимательно наблюдая за моей реакцией: — Хорошо бы уметь так же, неправда ли? И ушёл до того, как я успела ответить, до того, как поднялась со стула и направилась вслед за ним к выходу, до того, как вышла сама и стояла потом, вертя головой. Его снова не было нигде, словно испарился. И я бы забыла, я бы не думала о подобном. Но вот он, сидит передо мной в третий раз, загадочный старец с непонятными репликами, смотрит на меня, попыхивая трубкой, а я лишь жду от него новых странностей. И дожидаюсь. — Есть тебе способ получить, что хочешь. Молчит. Думает, что расспрашивать начну? Вряд ли, говори дальше, старик. Откуда же ему знать, чего я хочу, когда я сама не до конца это понимаю. — Я помогу тебе вернуть желаемое за ответную услугу. Вернуть? Вернуть можно только то, что потерял. Подтверждая вдруг мои мысли, он выдувает густым дымком небольшую птичку. В этот раз она живёт дольше, летит ко мне, замирает на мгновение перед моим лицом, облетает вокруг меня и лишь затем растворяется. Но не о крыльях же он говорит. Откуда ему знать? Откуда вообще кому-либо знать. А даже если и знает, разве можно эту утрату вернуть? Однако заинтересовать ему удаётся, я усаживаюсь неподалеку, туда, где побольше травы закрывает прохладную землю. Разве мало я потеряла, чтобы вернуть хоть что-то из того, что хочу? Посох кладу рядом и теперь моя очередь глядеть на него пронзительно, ожидая подробностей. — Мне нужна твоя помощь в одном интересном деле. Это поход. Отряд моих знакомых, гномы, собираются направиться в Эребор, через пару дней я хочу встретиться с ними в Шире. Я бы хотел, чтобы ты отправилась с ними, ты могла бы оказать им неоценимую помощь. Взамен ты получишь то, что хочешь. Я продолжаю смотреть на него ещё немного. Оцениваю его самого и его странное предложение. Гномов я знаю мало: из этого края дальше Шира ни разу не выбиралась. И, на самом-то деле, мне, наверное, нечего терять. Да ещё и если я получу что-то взамен. Что-то, чего он намеренно не уточняет, а я понимаю, что попытки выяснить закончатся провалом. Непростой это старик, совсем непростой. Но какая мне разница — остаться здесь и бродить неприкаянной по деревням, исцеляя стариков, или отправиться куда-то, где, может быть, будет хотя бы интереснее, опаснее, нет мне той разницы. Он ждёт моего ответа, я, обдумав, киваю. Раз уж он обещает что-то в обмен за такую услугу, я хотя бы не стану жалеть об утраченном шансе. Он говорит, что через два дня я должна быть в Шире с наступлением темноты, на одной из зелёных дверей я найду его знак. Он придёт туда. Я киваю снова, и он уходит, в этот раз догонять его не хочу — незачем. Выжидаю немного, раз уж присела, пока отдыхают ноги, уставшие, стертые от бесконечной ходьбы. Я привыкла к этому, наверное, насколько вообще могла.