Выше неба

Стою возле двери, в самом низу которой нарисован светящийся немного голубоватым незнакомый мне знак. Не самое уютное положение, особенно учитывая совершенно недружелюбного гнома, который поднимается по узкой петляющей тропинке к дому вслед за мной. Сверкает на меня недобрым взглядом синих глаз, кивает головой. Экая любезность. — Здрасьте, — бормочу в ответ без особого желания. И стою, стараясь не глазеть, в ожидании, пока кто-то из тех, кто шумел внутри дома, догадается всё-таки дверь открыть. Он снова зыркает, когда я тесню его плечом: занял всё пространство перед входом — стучу снова, теперь ногой. Внутри затихают, только приближается кто-то тяжёлыми шагами к двери наконец-то. Дверь открывает тот старец, за его спиной стоят гномы, рядом — хоббит с потерянным выражением на лице. Гном, что стоит рядом со мной, проявляет, судя по суровому взгляду, всю свою возможную учтивость, кивком указывая мне, чтоб входила первой. Можно подумать, я спрашивала разрешения. Вхожу, снимаю тяжёлый плащ, озираясь в поисках вешалки или крючков. На меня внимания не обращают, наверное, оно и неплохо. Тот, что вошёл за мной, обращается к старику, которого, как выясняется, зовут Гэндальфом. Сообщает высокомерным тоном, что заблудился, да ещё дважды, хотя ему обещали, что место найти будет несложно. Усмехаюсь про себя — лично я знак увидела издалека, как можно было пропустить большой дом на холме, у которого на двери светится нацарапанная руна? Старик высокопарно представляет гнома хозяину дома, а заодно — мне, хоть я и продолжаю стоять в тени, но внимательно слушаю. — Позволь представить тебе, Бильбо — Торин Дубощит, предводитель отряда. Чернявый, которого только что обозвали Дубощитом, выпячивает грудь вперёд, чуть свысока глядя на Бильбо. Оглядывается на своих, сгрудившихся в проходе из, кажется, столовой. — Значит, — так же высокомерно продолжает этот предводитель, — это и есть хоббит. Он обходит его по кругу, вновь смотрит сверху, остановившись. Хоббиту явно не по себе, хоть и держит себя в руках изо всех сил, стараясь глядеть браво. Гэндальф отвечает за того, поясняя, что да, мол, хоббит это. Будто так не видно по голым обросшим мехом большим ступням и росту не выше моего собственного. Бильбо Бэггинс это, говорит старик. — Вам доводилось сражаться, мистер Бэггинс? — интересуется с лёгкой усмешкой гном. Хоббит не понимает, предводителю гномов приходится уточнить, что, мол, тот предпочитает: меч или топор. Бильбо явно не может сообразить, о чём вообще речь. Судя по всему, ему Гэндальф сообщил ещё меньше, чем мне. Интересно, меня такой же допрос ожидает? В любом случае, я бы нашлась, что ответить. — Ну, я весьма недурно кидаю каштаны, если хотите знать... Он откровенно мямлит, заставляя усмехнуться уже и меня. Однако шутка о том, что он больше похож на торгаша, чем на вора, которую изрёк, оборачиваясь на свой отряд, надменный гном, совсем неуместна, даже на мой взгляд. Уж лучше бы молчать. Додумать я не успеваю: подошла моя очередь получать порцию презрения. Он глядит на меня снова, но ко мне не обращается, тут же переведя взгляд на старика. — А женщина здесь зачем, Гэндальф? — спрашивает так, словно вместо женщины пустое место. — А, она? Не обращай внимания, она и говорить толком не умеет, пойдём лучше, поешь, пока что-то ещё осталось. От подобной наглости у меня перехватывает дыхание настолько, что на пару секунд и в самом деле кажется, что онемела. Но раз уж я решила, что старик не прост, пусть будет так, как он говорит, может, это часть его странного плана. Если у него вообще есть план. А этот Торин зыркает снова, гляделка злобная, думает, наверное, как это я говорить не умею — на "здрасьте" у входа сподобилась ведь. Его расспрашивать начинают, о каких-то холмах, о каких-то родах, а я потихоньку в столовую пробираюсь позади других, есть хочу невозможно, за весь день только и перебилась парой ломтей хлеба: торопилась. И всё равно ж, опоздала, выходит, пусть и немного. И набираю в рот, не потрудившись усесться как следует, всего понемногу: половинку редиски, сыра кусок — слышу, как Торин Дубощит рассерженно просит всё там же, где облепили его с вопросами сородичи: — Двалин, пожрать дай мне сначала, а! Заходит, когда хоббит, тоже ускользнувший от них, ставит перед моим носом тарелку с горячим аппетитным супом. Жидковатым: наверное, съели всё проглоты, пока я торопилась, а Дубощит блуждал в трёх соснах. Бэггинс и ему суп предлагает, уходит, получив кивок, я ем, уставившись в тарелку. Вылавливаю морковный кругляшок, чувствую на себе пристальный взгляд, смотрю в ответ исподлобья. Смотрит тут же будто и не на меня вовсе — устало разглядывает остатки пиршества. Вот и пялься на еду, нечего на меня, я ж и говорить толком не умею, только здрасьте во все стороны швырять. Интересно, зачем старик так сказал... Но едва я опускаю обратно в тарелку взгляд, на себе чувствую снова его собственный, от которого обдаёт неприятным холодом. Самому, значит, дайте пожрать, а как другим мешать — так ничего. Поев наспех, уходит туда, где слышатся громкие голоса остальных — спорят о чём-то. Поднимаясь со стула, дёргаюсь случайно от неожиданного раскатистого рыка. Ухватив нечто, похожее на последний помятый кексик с большого блюда, половину откусываю уже на ходу. Встаю в проходе в большую комнату, здесь камин горит и расселись другие — кто где. Один на подоконнике, кто-то прямо на полу, некоторым достались места, что помягче — на кушетке и парочке пуфов. Молчат, рты пораскрывали, я тоже прислушиваюсь, глядя, как Гэндальф пальцами поджигает табак в своей трубке. В предыдущий раз почему не заметила? Наверное, не пыталась. Дубощит говорит, негромко, но так, что и самой теперь хочется рот раскрыть, кекс из него выронить и слушать. Он говорит о том, что дракона не видели уже шестьдесят лет, что не одни они хотят теперь обладать горой и тем, что внутри. И другие соглашаются с ним, подхватывая по очереди, выкрикивая воинственные призывы с мест, только седой гном осаждает, негромко напоминая сородичам, что внутрь им не попасть, как и тем, другим, кто хочет чем-то там завладеть. Карту рассматривают какую-то, сгрудившись вокруг коленок старика, на которых тот развернул её. Рассматривают сквозь дым, который сами же и пускают из своих замысловатых трубок. Интересное выходило сборище. Тринадцать штук разношёрстных гномов — в прямом смысле причём — причёскам некоторых и позавидовать можно. Взять хотя бы того, седого немного — вся голова переплетена причудливыми косами. Другие не отстают — у кого просто длинная грива, как у главного, с парой кос у висков или сзади, у кого из-под шапки торчат две, в которые все волосы убраны. Один только безбородый почти и с хвостиком странным спиной ко мне устроился на полу поудобнее. Да тот, который обречённо говорил приятным голосом, что внутрь горы не пробраться — его совсем белые волосы будто дыбом стоят, скрывая собственную редкость. Я соглашаюсь с ним молча, когда он вновь заговаривает, подмечая, что этот конкретный хоббит по имени Бильбо не похож, к превеликому сожалению, ни на вора, ни на воина. Ни на вообще кого-либо, кто способен оторвать задницу от тёплого дома, додумываю уже от себя, бесстыдно пялясь на совершенно уже потерянного хозяина дома. Теперь он не понимает, почему его обсуждают, будто его вовсе нет здесь. И вновь начинается спор, я не вникаю, продолжая рассматривать их незаметно. Вдруг в мою сторону тыкает толстым пальцем тот, с татуированной лысиной, пугающий всем своим видом: — Пустынные земли не место для неженок, которые не могут постоять за себя, — кричит он громче своих друзей. — Девчонка, вон, и та больше доверия внушает: у неё хоть какая ковырялка на поясе болтается, а не мешок с каштанами. Кто-то соглашается с ним, кто-то продолжает орать, кажется, просто ради того, чтобы орать. Хоббит пытается их поддерживать, мотая головой и вставляя невпопад неуверенные реплики о том, что он в самом деле никакой не вор. Я устало прислоняюсь к округлому косяку, разглядывая надкушенный кусок кекса, что до сих пор держу в руке. Поднимаю голову, тщетно пытаясь разогнать табачный дым вокруг своей головы, когда Гэндальф вдруг заговаривает, вроде бы и спокойно, но свет на мгновение меркнет, а голос становится зычным, громким, не менее властным и рассерженным, чем до того у гномьего предводителя. — Довольно! — не просит — требует, не оставляя шанса не согласиться. И продолжает, ухватывая момент покорной тишины, обращаясь к Торину: — Если я говорю, что мистер Бэггинс — тот, кто вам нужен, значит, так оно и есть. А потому будь добр вести себя, как подобает, а не так, словно ты на базаре помидор покрасивше выбираешь! Ты просил найти для тебя четырнадцатого участника похода, я нашёл двоих. — Двоих? — перебивает его черноволосый. И снова взгляд на меня бросает; успокойся уже, я в гляделки всё детство выигрывала. Только мои глаза слезятся сейчас от разъедающего их дыма, в самом деле, неужели хоть окно нельзя открыть? — И её тоже, — примирительно кивает Гэндальф. — Ты не смотри, что женщина. У меня есть дела кой-какие кой-где, так что вот вам маг, можешь не благодарить. Как-то мне всё меньше нравится эта затея. Что за неприязнь к женщинам? И что значит "вот вам маг"? Никакой я не вот, не вам, и не маг вовсе. Но я молчу пока что, мне всё-таки становится интересно. Поворачиваю голову туда, где беловолосый достаёт аккуратно сложенные бумаги из-за пазухи, и обратно — к старику и его собеседнику. — Доверься мне, — просит старик убедительно, глядя прямо в глаза гнома, каменное лицо которого не меняется, когда он, выдержав паузу, всё-таки отвечает: — Ну, хорошо. Допустим, хоббит. Балин, выдай ему контракт. Тот, что предусмотрительно достал секундой раньше бумаги, протягивает одну в подрагивающие руки хоббита. Вторая, наверняка запасная, теперь может оказаться моей. — Допустим, даже женщина, — продолжает Торин осторожно, нехотя. — Но ты понимаешь, во что может превратиться в поход? Визги начнутся по любому поводу, да и ладно визги! Он вдруг отводит пристальный взгляд от старика, глянув всё так же неприветливо на того, с хвостиком, что сидит на полу, и второго рядом с ним, и я вслед за ним рассматриваю их вновь. Они оба выглядят сильно моложе других. А когда продолжает этот предводитель, чуть не роняю собственную челюсть куда-то в район ступней: — А если шашни всякие начнутся? А? Я что с этим делать буду? Я не выдерживаю, отрываюсь от косяка, выпрямляясь и скрещивая руки на груди. Фыркаю, обращая внимание на себя и вклиниваюсь негромко. Мне надоело, что меня обсуждают, словно те помидоры на рынке: — Это с кем мне тут шашни-то крутить, с тобой, что ли? Оборачивается почти изумлённо, действительно, чего это вдруг глупая якобы волшебница женского пола, которая вроде бы как говорить не умеет и должна была, наверное, завизжать, так откровенно смеет с ним заговаривать? Смотрит так, вполоборота, удивлённо всего мгновение, а следом будто молнии из глаз метать пытается: — Шла бы лучше посуду мыла, чем в мужские разговоры лезть, — цедит сквозь зубы, а я злюсь уже откровенно, не отстаю, поддерживая легенду Гэндальфа о самой себе: — Волшебнику посуду мыть, что твоим мечом капусту шинковать, пусть, вон, — указываю кивком головы на тех двоих, которых он сам окинул взглядом несколько секунд назад, — самые молодые и моют. Поворачивается больше, испепелить, что ли, взглядом хочет. Не выйдет ничего, такие синющие только заморозить смогут. Краем глаза замечаю, как Балин помахивает вторым контрактом, не уверенный, придётся ли отдавать его мне или убирать обратно. И продолжаю эту странную игру — кто кого пересмотрит. И кажется, даже выигрываю, когда слышу, как и мне он всё так же, сквозь зубы, велит дать контракт. Тихонько только добавляет потом Гэндальфу, что вот совсем не уверен в правильности такого решения. А я подписываю, едва проглядев, обширные пункты, которые в коридоре вслух зачитывает хоббит, подписываю, назло теперь желая отправиться с ними, пока не передумал их предводитель. Они говорят что-то, но я не слушаю больше: мне хочется пить и уйти подальше от этого взгляда, который мозолю не меньше, чем он — мой собственный, случайно то и дело наталкивающийся на суровое лицо. И этот дым, это просто невыносимо, сколько ж можно курить... В коридоре хоббит продолжает мямлить, ему, кажется, нехорошо стало от пунктов, согласно которым похороны в случае смерти брали на себя гномы. Я хлопаю его по плечу, сопровождая прикосновение толикой магии, буквально одной единственной каплей, чтобы не упасть вместо него носом в ковёр, и быстро юркаю в столовую. Озираюсь в поисках чего-нибудь, не содержащего в себе спирта — не хватает только хлебнуть эля случайно из какой-нибудь кружки, чтобы окончательно вывести из себя какого-нибудь и без того злющего гнома. И сижу теперь здесь, слушая неожиданно, как и всё происходящее в последние дни, донёсшееся из гостиной пение низких хорошо поставленных голосов. Вдруг понимаю, что много, наверное, упустила из того, о чём они говорили, была слишком невнимательна. Вслушиваюсь теперь в каждое слово тоскливой песни: они поют о собственном потерянном доме. Стараясь не поддаваться собственной печали, я осознаю теперь, что это ведь не просто странное сборище, а отчаянные и отчаявшиеся мужчины, которым тоже хочется вернуть свою утрату.