Выше неба

Рассвет окутывает липким туманом, солнцу не удаётся прорваться сквозь тучи — день обещает быть пасмурным, если не хуже. Хотя я, например, ничего против дождя не имею. Заснуть больше так и не удалось: тело решило, что отдыха ему достаточно — и остаток ночи мне пришлось валяться на месте, делая вид, что честно похрапываю. Ну, не отставать же от них, в самом деле. Утро встречает ещё и осадком после душещипательной истории, отряд под впечатлением, хоть и слышали, наверное, не один раз уже, а некоторые ведь и сами там были. Всё равно ведь тяжело вспоминать некоторые вещи, уж я должна понимать, как никто. Бильбо молчит, только поглядывает всё на Торина, тот явно не в духе — придирается к каждому из-за любого пустяка. То на толстого Бомбура рявкает за то, что тот никак остановиться не может и ест одно печенье за другим, то на Кили, который посмеивается из-за этого тихонько. Думаю, что хоть в этот раз его молнии пролетят мимо меня, но оказывается, сильно заблуждаюсь. С большим сожалением: я почти решила, что всё-таки стоит с ним поаккуратнее, ведь его, кажется, помотало не меньше моего. А может, и больше. Потягиваюсь, довольная неплохим, несмотря ни на что, отдыхом после целого дня верхом, зеваю не слишком громко. И ловлю на себе строгий взгляд. — Ну а ты что, — спрашивает громко, уставившись на самое интересное, — трясешь тут перед мужиками? Еле сдерживаюсь от колкости в ответ. Очень интересно, им тут чесать свои прелести можно на виду у всех, а мне и потянуться нельзя? Злюсь, но ответить, как стоило бы, теперь духу не хватает, и остаётся только ловить ртом воздух, изображая из себя какую-то глупую рыбу. И дальше молчу, когда хватаю свой мешок, когда взбираюсь на пони и двигаюсь вместе с гномами, молчу, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, что заставит этого болвана самоуверенного плюхнуть меня носом в грязищу. Дождь всё-таки начинается, сперва едва ощутимый, только за шиворот неприятно стекают капельки, приходится надеть капюшон, перекинув кое-как переплетённые волосы на одно плечо. Еду теперь в середине отряда, случайно как-то получилось, в хвосте мне было куда комфортнее. И злюсь на Торина всё равно, хоть и понимаю, что зря. Но ведь я ничего, совсем ничего не сделала, чтобы вот меня чехвостить унизительно утром перед всеми! Наверное, надо было всё-таки ответить хоть что-то, будет теперь думать ещё, что я и дальше на поводу пойду, молча выслушивая его придирки. Краем глаза замечаю, как равняется со мной, глупо, но вежливо улыбаясь и стряхивая капли дождя, падающие на лицо, Ори. Дождь в самом деле превратился уже в невыносимый ливень, но Торин упёрто идёт вперёд, не думая даже об остановке. — Кхм... Простите, э... Вы? — обращается ко мне, я вспоминаю, что так и не представилась им, никому, кроме Торина. — Илида, — говорю погромче, вдруг ещё кто услышит, да ещё и запомнит. — Да, Илида. Нельзя ли что-нибудь сделать с этим дождём? Поворачиваюсь к нему удивлённо: чего бы это я такого могла сделать с дождём по его мнению? Вспоминаю, как старик Гэндальф назначил меня магом вместо себя в этом отряде. Понятия не имею, что он имел в виду, да и с силой его я знакома лишь на уровне птичек, сотворённых из табачного дыма. Но почему-то решаю, что раз уж он так сказал, у него были на то причины и, наверное, стоит придерживаться легенды. Пока что. А потому только бросаю негромкое, но твердое "нет". Спереди слышу ворчливое: — Тоже мне, маг, небось, только и может, что бородавки козлам заговаривать. Говорит будто бы Двалину, тому, который с лысиной, но определённо повышает голос, чтобы слова донеслись и до моих ушей. Вот, значит, как. Я, значит, и потягиваться не должна, и молчать буду по-твоему? — Я, знаете ли, до сегодняшнего дня с козлами дел как-то не имела, — отвечаю как могу громко. Сзади доносятся сдавленные смешки, я и сама едва не улыбаюсь ехидно, когда он оборачивается. Ну, что глядишь? Я не хоббит, сглатывать напуганно не стану. Да и мои глаза не менее синие, чем твои, не заморозишь, не пытайся даже — перегляжу. И он отворачивается, хмыкнув как-то странно. То ли решает, что дура совсем и спорить бесполезно, то ли принимает мою крошечную победу в этот раз. Дождь перестаёт пару часов спустя, уступая солнцу, прорывающемуся сквозь тучи. Но и оно мало помогает насквозь промокшему отряду, включая бедных лошадок. С листвы срываются последние тяжелые капли, а лес редеет, открывая взору лужок. Посреди него пугающие развалины, кажется, что свежие совсем: крыша сорвана, стены пробиты, но внутри не видно ни травы, ничего вообще, что могло бы вырасти за долгое время. Торин объявляет привал здесь. Если бы это не было бесполезно, я бы, наверное, поспорила с ним. Но кроме того, что такая затея грозит обернуться грандиозным провалом, я сама не имею никакого желания с ним разговаривать. Поэтому остаётся только остановиться покорно вместе с остальными, вслед за ними кинуть пожитки туда, где посуше, да устроиться поудобнее на одном из брёвен, которые гномы перевернули, чтобы на нём можно было сидеть. Пони оставили в подлеске, следить за ними оставили Кили и Фили. Занятия мне не находится: едой занят Бофур, что в шапке, ему помогает Бомбур — суп какой-то варить собрались в большом котелке, а огонь Нори разводит. Так, прислушиваясь понемногу, скоро все эти имена и запомню. Раз уж я им сейчас не нужна, достаю небольшой гребень и принимаюсь распутывать волосы. Гляжу на неподдающийся колтун, сначала осторожно пытаясь расчесать, потом психую, дергаю, рву волосинки. Поднимаю изредка взгляд на гномов, они ведь ещё и косы себе заплетают свои. Как только терпения хватает... Перемещаюсь поближе к остальным, когда вокруг уже становится темно и единственным источником света остаётся костерок. Суп оказывается вполне себе неплохим, жаль только, что его так мало. Хоббит съедает ещё раньше меня: проголодался, бедняга. Бофур замечает и просит его отнести пару мисок парням, которые всё ещё сидят в лесу, сторожа лошадей. Тот хмыкает неопределённо, ему бы поваляться после ужина, чтоб не трогал никто, но миски берёт и топает послушно в темноту. Я сижу и думаю несколько минут, будет ли что-то кроме супа — не наелась ведь совсем. Жду, пока доедят остальные, смотрю украдкой на них. Они едят молча, но шумно и без всяких приличий, не было б ложек — руками бы в миски полезли. Замечаю, что толстяк принимается резать хлеб, там же, возле котелка, подложив поудобнее деревянную доску. Подбираюсь к нему, надеясь ухватить пару кусков и радуясь, что не одна я тут прожора невозможная. Но мне-то можно. Он режет, сопя и высунув язык, аккуратно, одинаковыми кусками, умело управляясь с большим ножом. Но никакое умение не поможет, когда из темноты подлеска выскакивает с бешеными воплями молодой гном и толкает в бок своего объёмистого товарища. Я не слушаю, не смотрю туда, где орёт с другой стороны от Бомбура Кили, я смотрю, как, сорвавшись с буханки, лезвие глубоко входит в мягкую руку с тыльной стороны ладони, немного выше большого пальца. — Кили, ну мать-перемать! — поворачивается к нему Бомбур, взмахивая окровавленным ножом, а из повреждённой руки на доску льётся тёмная кровь. Толстяк ругает сородича на двух языках разом, а я незаметно касаюсь пальцами раны, это, к сожалению, не от иголки прокол, приходится отдать больше. Краем уха слышу, как Кили вопит что-то о троллях, что-то о том, что хоббит у троллей, какой-то сумбурный поток не связанных друг с другом слов. Бомбур смотрит на руку, где теперь только кровь вытекшая подсыхает, а раны нет совсем никакой. Затем — на меня, но мне уже трудно ответить на его немой вопрос. Головой киваю — беги за всеми, я тут побуду. Сквозь пелену смотрю, как они бегут в темноту, туда, откуда выбежал перепуганный Кили. Жду из последних сил, когда скроется последний за деревьями, и бухаюсь тяжело на землю, там же, где и стояла — даже отползти уже не получится. Ложусь осторожнее, пытаясь держать себя в руках, даже какое-то брёвнышко под голову нахожу. А дальше будто засыпаю, только без сновидений и отдыха. Интересно, как долго придётся... Прихожу в себя медленно: мне не хватило, наверное, нужно ещё — слабость накатывает противной волной, и спать очень хочется, теперь именно спать. И, может быть, провалилась бы снова, только какое-то насекомое над ухом... Сопит? Нет, не насекомое, кажется. И вдруг там же, над ухом, басит: — Торин! Девка-то не дышит, кажись! Дышу я, просто ты так не умеешь. И сонливость вместе со слабостью как рукой снимает, когда чуть поодаль раздаётся недовольное: — Померла, что ли, со страху? — выдерживает короткую паузу и предлагает: — Да не может быть. Ну ткни её чем-нибудь, я не знаю! Одним рывком вырываюсь, морщась и приподнимаясь на локтях, кое-как открываю слипающиеся глаза, заставляю того, кто навис надо мной, отпрянуть так же резко. Набираю в грудь побольше воздуха — чтоб услышал: — Себя ткни, умник. Не отвечает, а я и не смотрю в его сторону. Оглядываюсь — уже рассвело, причем явно больше часа назад. Зато я, в отличие от них хоть как-то отдохнула. Только есть хочется. Торин командует идти, а я верчу головой: что-то важное всё-таки упустила. Спрашиваю тихонько у Фили, рядом со мной закидывающего свой мешок за спину: — А пони где? Смотрит на меня волком, злющий. Огрызается: — Сожрали твою поню вместе с остальными. А я только плечами пожимаю — чего ж так злобно, как будто я сожрала. Плестись на своих двоих мне совсем сейчас не нравится: всё-таки слабость ещё осталась. И усталость, страшно хочется спать. И им хочется — зевают по очереди, один от другого подхватывает и я вместе с ними. Когда луг с разрушенной фермой остаётся позади и тропу, по которой мы бредём, окружают теперь высокие стволы, шелестящие где-то вверху густой листвой, кто-то вдруг хлопает меня осторожно по плечу сзади. Я оборачиваюсь — это Бомбур, улыбается мне несмело и тянет что-то. Опускаю взгляд — в пухлой руке, той, в которую он вечером ткнул себе ножом, небольшой копчёный окорок. Вот такая благодарность мне нравится, это я всегда рада, особенно сейчас. Интересуюсь скромно: — А хлебушка не осталось? Гном улыбается, лезет в один из мешков, которыми нагружен, достаёт буханку и отламывает добрую половину. Этак мы с тобой и подружимся, добряк. Я, не обращая внимания на озадаченные взгляды, откусываю по очереди то от сочной ножки, то прямо от огромного ломтя хлеба, держа их в обеих руках. Смотрите-смотрите, я вам не лесная фея, я маг. Бойтесь моего голода. Чуть впереди замечаю хоббита, понуро волочащего ноги, приближаюсь к нему — мне интересно, что же всё-таки произошло ночью и почему они позволили сожрать наших лошадок. Спрашиваю, он без энтузиазма рассказывает, что как раз за лошадками и пошёл, только их там уже не было, вернее были в виде тролльего ужина, а потом они и его сожрать хотели, но за ним прибежали гномы и доблестно почти вырвали его, несчастного, из лап мерзких гадин. Только всё равно ничего не вышло и их всех чуть не съели. Интересно, выходит, я ничего особо интересного не пропустила. Во всяком случае, меня хоть сожрать никто не пытался. Доев, откидываю кости в сторону от тропки — если здесь обитают хищники, сегодня, может быть, съедят на полбелки меньше. И уж не знаю, кости их привлекли или гномье мясо, но слева за высокими кустами хрустят вдруг под мягкими, но тяжелыми крадущимися шагами ветки, а следом доносится издалека вой. Торин замирает впереди отряда, жестом приказывает всем остановиться. Оглядывается, и я тоже. Отпрыгиваю в сторону, когда оттуда, где только что слышала звук, выпрыгивает здоровенный варг, а предводитель отряда уже готов — мечом бьёт с невозможной силой, заставляя зверя, поскуливая, опасть на землю. Вскрикиваю: за спиной Дубощита появляется ещё один, скаля жуткую пасть. Рядом со мной Кили вскидывает лук, быстрыми, отлаженными движениями накладывает стрелу, стреляет и не промахивается, но стрелы, вошедшей в покрытую грязным мехом шею, не хватает: варг ещё пытается встать, не обращая внимания на боль и хлещущую кровь. Его добивает Двалин одним мощным ударом своего топора по черепушке. — Варг-лазутчик! — выплёвывает Торин в сторону зверя. — Значит, отряд орков где-то поблизости! Плюётся снова, теперь ругательством, велит бежать, и я рву вперёд со всех ног — окорок оказался что надо для восстановления хоть каких-то сил. Лес сменяется равниной, зелень пожухлой на солнце травой и редкими нагромождениями камней. Орков не видно пока, но слышно всё ближе, мы бежим, я стараюсь не смотреть по сторонам, уставившись в затылок Кили, бегу за ним, что есть мочи, придерживая рукой мешок за спиной. Врезаюсь в него же, когда он останавливается у камней, и снова бегу, понимая, что в этот раз совсем не тролли нам угрожают, всё куда хуже. Бегать на собственных ногах по почти полностью открытому пространству от орков, разъезжающих на варгах... Но Торин, конечно, не мог просто взять и побежать в обратном направлении, только вперёд, только в самое пекло. В лёгких начинает неприятно жечь, я совсем не привыкла так носиться, спокойная ходьба — вот что по мне, а эти бесполезные догонялки, у нас ведь нет никаких шансов! Ещё лучше понимаю это, когда спиной оказываюсь вместе с отрядом у особенно больших каменных глыб, а орки окружают, мерзко скалясь, со всех сторон. Я почти с краю, умудрилась же. И теперь прямо на меня медленно идёт, пригибая голову перед нападением, варг с орком-наездником. Бросаю быстрый взгляд в сторону — на других прут так же угрожающе. Самой придётся... Перехватываю посох обеими руками покрепче, и когда зверь подбирается поближе, со всей дури отмахиваюсь, бью ему палкой в челюсть, заставляя отвернуться и шагнуть назад. Но вот он опять пялится на меня расширенными зрачками, орк сверху рычит, вторя своему животному. Прыгает вперёд, кажется, прямо ко мне, чтобы снести с ног наверняка, но в последний момент я чувствую, как меня толкают сзади, и снова я вижу, как одним сильным ударом светящегося меча гном заставляет варга упасть, а орк буквально скатывается, сгруппировавшись, с его хребта. Прямо ко мне, а я даже уклониться не могу: от толчка еле удерживаю равновесие, чувствуя, что вот-вот повалюсь на задницу. Белокожий урод замахивается мечом на меня сверху, я зажмуриваюсь, но только бок обжигает пронзительной болью, когда кто-то вдруг за шкирку, как котёнка, отшвыривает меня в сторону с грозным рыком: — Уйди, дура! Я перекатываюсь поближе к камням, в глазах искрит от боли и мгновенной потери сил, только что переполнявших меня, я пытаюсь разглядеть, что происходит передо мной и не могу, только слышу бесконечный звериный вой и выкрики сражающихся мужчин. Отключаюсь, но всего на секунду, больше позволить себе не могу, кто-то пихает в спину, я придерживаю рукой заживающую, но ещё саднящую рану, кое-как поднимаюсь на ноги и за кем-то иду, бегу вперёд, в тёмную узкую щель меж камней. И, к счастью, меня догоняет только звук рога, заставляющий Бильбо передо мной воодушевлённо воскликнуть: — Эльфы! И где-то за спиной ещё одно ругательство, после которого доносится уже без всякой радости: — Эльфы...