Выше неба

Едва соображая от потери силы на собственное лечение, я хочу сейчас только лечь прямо на пол, свернуться калачиком и спать, спать, пока меня не отпинают ногами по бокам, заставляя идти дальше. Но когда вокруг становится просторнее и светлее, кто-то рядом со мной вскрикивает: — Нужно остановиться, Торин, она ранена! Торин только вздыхает, а у меня страшно кружится голова и тошнит. Меня не лечить нужно, мне нужно дать вырубиться в тёмном углу. — Оин, быстрее только. Я не намерен здесь рассиживаться полдня, — бурчит недовольно, я едва слышу, будто сквозь вату. Оин обращается теперь ко мне, подойдя ближе: — Ну-ка, снимай с себя это всё и рубаху задирай. — Это ни к чему, само заживёт... — мямлю в ответ, а язык заплетается, доказывая Оину обратное. — Я сказал, снимай давай, надо хоть обработать, пойдёт заражение, завтра же помрёшь. Ну что как маленькая, стесняешься, что ли? А ну отвернулись все быстро! — рявкает неожиданно другим. Да не стесняюсь я, но ведь правда ни к чему это. Гном тянет за плащ, я поддаюсь, снимаю с его помощью и жилетку тоже, задираю кое-как рубаху, но он видит, что кровь запекается и выше, велит снимать — всё равно, мол, все отвернулись и, честное слово, не смотрит никто, хватит страдать ерундой. Вздыхаю, вот только этого сейчас не хватало. Снова пытаюсь убедить его, что это ни к чему, прошу как могу мягко, чтобы отстал. Наверное, пора бы привыкнуть к тому, что тут менее твердолобых, чем я сама, нет. И рубаху приходится снять, краснея, багровея, никто ведь не видел ещё. И я вот совсем бы не хотела, чтобы кто-то увидел именно сейчас, только вряд ли он отстанет. И ахает Оин вовсе не от размазанной по туловищу крови: рана затягивается, я не смотрю, но чувствую, что ещё несколько часов и даже следа, наверное, не останется. Ещё бы не лишало меня это исцеление сил настолько... Сжимая челюсти, я через голову всё-таки снимаю с себя рубаху, поморщившись немного — ещё, наверное, с полчаса бок будет саднить. Надеюсь, что и в самом деле никто, кроме доставучего, не смотрит. Слышу этот удивлённый ах и опускаю голову — я же говорила. Но он одним вскриком не ограничивается, выдыхает слишком, слишком громко: — Это что ещё за... Мать твою, что за кошмарище?! Морщусь, ну я ведь говорила, не приставай, не надо меня лечить, тем более, раздевать. И снова тоска зарождается в груди, медленно разрастаясь. Пока не вижу — вроде бы и забыть иногда могу, но ведь он-то орёт теперь, глядя на жуткие шрамы, что так и остались на лопатках. И конечно же, как главный может проигнорировать такой испуганный вскрик своего сородича. — Что там, Оин? Оин молчит. Я не смотрю, но понимаю, что и Торин теперь поворачивается. Выдыхает на родном языке — не знаю, что именно. Тут же грозно рычит: — Вам сказано — морды в пол! Кили, твою силой нагнуть?! Хоть другим пялиться не даёт, и на том спасибо. А я только ниже опускаю голову — уже не от неловкости: рана затягивается сильнее, и я слабею всё больше. Оин уже не вопит, тихонько поливает марлю вонючим спиртом, с силой вытирает кровь на моём боку, наверное, ждёт, что я если не закричу, то хоть поморщусь, да только было б с чего. Выдыхает удивлённо, когда обнаруживает, что от раны пшик остался, да Торин бубнит: — Ну и чего ты шатаешься, нет там ничего. Одевайся быстро и вперёд. Все слышали? Топайте. Я вроде и топаю, натянув рубаху обратно — тут не так и холодно вроде бы, хотя я б и лютого холода теперь не почувствовала. А с топаньем сложнее: ни рук, ни ног почти не чувствую, передвигаю последними наугад, голова ещё сильней кружится. Веду по стене ладонью, другой, вспотевшей, сжимаю посох сильнее, но и он мне сейчас не помощник, мне б хотя бы присесть. И дышать становится труднее, я останавливаюсь, дальше идти не смогу, если и правда пинать начнут. Сквозь вату слышу, как холодно велит Дубощит племяннику помочь мне, тому, которого одёрнул, кажется, когда я разделась, не понимаю, не помню... Кто-то снимает с плеча мешок, забирает палку, мешающуюся в руке, я хочу поблагодарить, но не выходит. Другой закидывает свободную теперь руку на свои плечи, подхватывает за пояс осторожно и ведёт, а я стараюсь хоть ногами перебирать, создавая видимость движения. И не могу, совсем не могу, где-то на задворках мысли вертятся: чего-то он теперь думает. Но куда больше меня накрывает толстой пеленой, заставляющей не мыслить, лишающей возможности шевелиться. Кили подхватывает меня на руки, когда я, поддавшись, оседаю на землю, слышу уже совсем издалека: — А выглядит тяжелее! На свой бы зад поглядел... Сминаю пальцами прохладную ткань вокруг себя, выныриваю из тягучей темноты. Кажется, уже легче, но и вокруг не светло совсем. И спать хочется очень-очень. Наверное, уже и можно. Переворачиваюсь поудобнее, не отягощая себя мыслями о том, где гномы, где хоббит, где я, открываю глаза на мгновение, слышу где-то в отдалении тихий щелчок, будто от дверного замка, чей-то голос: — Дышит хоть? — В тот раз не померла, и в этот ничего с ней не будет, сейчас проспится и сама прискачет, пойдём уже, жрать охота. И теперь не проваливаюсь, а намеренно засыпаю, надеясь, что буду спать, не шевелясь вообще, пока не онемеют конечности. Мне снится снова провал, провал в бесконечность, как будто не несколько лет назад, а только что меня выбросили, выпихнули в портал, в неизвестность, и я снова кричу, не понимая, во сне или наяву, падаю, падаю бесконечно... И чувствую боль всей спиной, будто только что отрезали неровно, неосторожно, желая причинить как можно больше мучений, и почему-то пахнет едой, откуда едой-то? Открываю глаза, приподнимаясь на локтях, а перед собой обнаруживаю добродушное полное лицо с тремя подбородками. Выдыхаю: это всего лишь гном, а то был всего лишь сон. — Кошмар снился, да? — спрашивает не ради ответа. — Мне тоже снятся иногда. Я тебе поесть принёс. Благодарю, усаживаясь поудобнее, забираю миску из его рук, миску, полную зелени и варёных яиц. Мда, мясо было бы куда лучше, но уж что принёс. Быстро съедаю, он смотрит с улыбкой. От его взгляда уползти куда-нибудь под кровать совсем не хочется. Но наш предводитель и не пришёл бы, чтоб меня накормить, а значит, и думать про "под кровать" не стоит. Поджав губы, заглядываю в опустошённую посудинку, перевожу грустный взгляд на Бомбура: — А больше ничего нет? Ухмыляется, хлопая себя по пузу: — Давай, поднимайся, там как раз пирушка в самом разгаре, глядишь, ещё и осталось чего. И я послушно поднимаюсь, быстро натягиваю сапоги, которые кто-то благоразумно с меня стянул, наверняка не гномы. Отдохнув во всех смыслах, я буквально чувствую, как совершенно пустой желудок принимается переваривать сам себя, и прибавляю шагу, вприпрыжку несясь за удивительно проворным толстяком. Наверное, тоже голодный: ко мне пошёл с этой зеленью дурацкой вместо того, чтоб за столом рассиживать с остальными. Интересно, а мясо эльфы едят? Бомбур оставляет меня, когда нас у входа в большой открытый зал с арками вместо окон и многочисленными балкончиками окликает эльф. Он повыше других, что ходят тут и там, сидят, перебирая струны арф и других музыкальных инструментов, выдувают печальные мелодии в тонкие флейты. И взгляд у него светлый, усталый немного, но чистый, не затуманенный никакими тревогами. Машет рукой, призывая подойти — гном от меня уже отошёл, усевшись за и без меня переполненный стол. Выбора не остаётся, иду к улыбающемуся снисходительно эльфу, стараясь не обращать внимания на гнома, что сидит за столом напротив него. — Добрый вечер, - приветствует приятным низким голосом эльф. Представляется Элрондом, я слышала о нём — владыка Ривенделла. Приглашает присесть рядом с ними; мне не очень хочется есть рядом с Торином сейчас, особенно сейчас — после того, как он увидел. Но выбора не остаётся. Эльф рассказывает, что Гэндальф ушёл отсюда буквально накануне — пробыл полдня и ушёл, передавал привет. Именно привета мне и не хватает, конечно же, но этого я вслух не говорю, благодарю Элронда и принимаюсь за еду, дождавшись великодушного предложения откушать. Я-то откушаю, это я без проблем. А мяса нет. Жалко. Молча вслушиваюсь в беседу Элронда с Торином. — Гэндальф говорил со мной о некой карте, говорил, что вам может понадобиться помощь. Торин зыркает на него своим коронным взглядом, безмолвно призывая заткнуться и не лезть не в своё дело. Смотрит в тарелку; эльф молчит пару минут, тоже принимаясь за еду. Я отхлёбываю из высокого кубка осторожно, намереваясь тут же незаметно выплюнуть, если там окажется алкоголь. Но там лишь вода, чистая и прохладная. Вдруг из-за спины, оттуда, где сидят остальные гномы, раздаётся громкий звон металла. Торин тут же подхватывается на ноги, хватаясь за рукоять меча, но это оказывается всего лишь упавшее на каменный пол медное блюдо. Да, нервы у командира явно шалят, вот уж кого полечить бы: он даже за обедом умудряется отовсюду ждать опасности. Но душевные расстройства — не моя специализация. Элронд задумчиво смотрит на Торина, потом переводит взгляд на его руку, всё ещё сжимающую эфес, и тут же заинтересованно подаётся чуть-чуть в его сторону: — Можно? Торин медлит, но всё же протягивает ему меч рукоятью вперёд. Эльф осматривает орудие, внимательно, со странным благоговением. Затем говорит — медленно, с уважением будто: — Оркрист. Рубящий гоблинов. Выдерживает паузу, ожидая того же впечатления от Торина, но получает лишь чуть менее недовольный, чем обычно, взгляд из-под кустистых бровей. — Знаменитый клинок. Его ковали высшие эльфы запада, мой род, — чуть склонив голову Элронд осторожно протягивает меч обратно гному: — Пусть он служит вам на славу. Торин принимает своё оружие с таким же кивком в знак благодарности, эльф продолжает, заметив наконец толику дружелюбия на лице Торина: — Может быть, и с картой разберёмся всё же? — Можно, пожалуй, — на удивление быстро сдаётся тот. Они отодвигают стулья, поднимаясь на ноги: Элронд осторожно и бесшумно, а Торин своим гремит невозможно. И удаляются прочь из зала, оставив меня за столом, полным еды, ну хоть какой-то, в одиночестве. Наконец-то можно нормально поесть. Я и ем, суп ем безвкусный и жидкий, петрушкой этой набиваюсь, а через несколько минут страшно радуюсь, когда приносят и оставляют перед моим носом пирожные с кремом. Масляным кремом, ну хоть так, раз мяса не будет. Съедаю одно за другим махом, быстро-быстро. Два других растягиваю, тщательно пережёвывая, гномы, кажется, тоже ими наедаются и затягивают песню, перебивая флейтистов. Я бы, может, уселась бы к ним, только за тем столом места совсем нет и больно тоскливо поют. Хватаю ещё одно пирожное про запас и иду туда, где воздуха больше, к одному из балконов, выступающих с этой площадки. Ещё за несколько шагов вижу красивые, переливающиеся водопады, хочу подойти ближе, но вдруг замечаю двоих гномов, устроившихся прямо на полу сразу за проходом. Попыхивают трубками и шепчутся, спорят о чём-то. Встаю у входа на балкон, прислушиваясь из праздного интереса, кусаю пирожное. — Да я тебе говорю, — шепчет Кили, — прям два таких симметричных, как будто прям, знаешь, рваные такие раны были. — Да ну тебя, — отмахивается от него светловолосый; я продолжаю слушать молча, пока меня не заметили. — Откуда у девки такие шрамы, ты что. Показалось тебе, наверное. — Ну точно тебе говорю! Я повернулся с дядькой вместе, а там прям ужас! Фили только фыркает в ответ, а мне неприятно становится, даже десерта больше не хочется. Только и успеваю понять, что он Торина дядькой назвал — неужто родственники? То-то похожи так. Спрашиваю негромко, заставляя их вздрогнуть от неожиданности и обернуться: — Больше шушукаться не о чем? Как девки... Кили не теряется совсем, выпрямляется немного, с азартом в глазах спрашивает у меня: — Расскажи, а, чего это на спине у тебя, а? Смотрю в его тёмные глаза, откуда столько наглости-то. Бормочу: — Не твоего ума дело. Вот так, не лезь, куда не зовут. И отвожу взгляд вперёд, туда, где шумно падает в небольшое озерцо, переливаясь под светом огней вода. Красиво. — Да брось, ну свои ж все, — не отстаёт гном. — Расскажи! Чего ты, у меня тоже шрам есть, на заднице, хочешь, покажу? Усмехаюсь, опуская голову: дурной мальчишка, вот он кто. А Фили подхватывает: — Чего ломаешься-то, он же не отстанет. Чего там за шрамы на спине могут быть такие, крылья, что ли... Замолкает, увидев, как враз мрачнеет моё лицо, меняет выражение собственного, переспрашивает почти шёпотом: — Да брось, не крылья же? — и тут же фыркает в усы от кажущейся нелепости сказанного. — А если и крылья, то что? — Куда ж они делись? — с раздражающим любопытством встревает Кили. — Улетели, бляха-муха, по своим делам. Ещё не хватало тут начать разговоры по душам. В груди нарастает обида, посмотрела бы я на них, если б им руки вырвали и выкинули, будто мусор ненужный. Отворачиваюсь, шагаю неторопливо вперёд, а за проходом сталкиваюсь вдруг с Торином, нос к носу почти, долго стоял тут? Смотрит не зло, почти без холода даже. Но всё равно неприятно, исподлобья глядит — всё слышал? Вот и хватит с тебя. Останавливаюсь на секунду, отвечая как могу сурово без слов, так же — взглядом, хоть ты молчи сейчас. Я ведь не железная совсем. Но он молчит, и я опускаю глаза в пол, качнув головой. И вдруг чувствую благодарность за это его молчание, и совершенно наплевать теперь на то, как хихикают за спиной Кили и Фили. Отчего-то кажется, что если бы он засмеялся с ними — было бы куда хуже. Но он только смотрит, я даже спиной чувствую, как провожает взглядом. Неприкрытой, несмотря на одежду спиной.