Выше неба

Наутро мне не хочется не только рядом с Торином сидеть, мне вообще их видеть не хочется, хоть и понимаю, что всё равно же рано или поздно отсюда уйдём и спать среди гномов придётся, не говоря уж об остальном. Выбравшись по стенке в тот зал, где снова накрыли столы, хватаю пару яиц, не поднимая головы, наливаю из чайника что-то светло-зелёное в чашку и так же, не глядя, ухожу, крепко сжимая посудину, прочь. В одном из переходов, что пошире, где открывается вид на те водопады, такие манящие, нахожу деревянную лавку — сидеть совсем неудобно, зато красивая. Усаживаюсь, для мягкости одну ногу подогнув под себя, верчу кружку в руках, смотрю в неё, там несколько чаинок тщетно пытаются утонуть. Поднимаю взгляд туда, где арки вместо окон, и смотрю на воду. Она вот падает и ничего не боится — мне б так. Слышу шорох одежды рядом, поворачиваюсь — эльфийка стоит. Высокая, светловолосая, а лицо вообще без эмоций, от этого загадочное такое. Странные же создания всё-таки. Смотрит на меня пристально, чуть склонив голову, вдруг переводит взгляд на мою чашку. В один шаг приближается максимально, невесомо, аккуратно садится рядом. Руки протягивает: — Это чай? Можно? Я от неожиданности протягиваю кружку — мне, вроде, не жалко. Она отпивает, кажется, что немного, но когда возвращает мне в руки, там на дне остаётся. А была ведь почти полная. Встаёт, уходит неторопливо, но не оставляя возможности окликнуть. Чего я крикну-то? Стой, ненормальная, чай верни. Усмехаюсь, подношу кружку ко рту, и вдруг пропадают из поля зрения арки, водопады, пропадает вообще всё. А вместо этого появляется что-то размытое, цветное, смешанное, непонятное. Встряхиваю головой, пытаясь отогнать видение, но оно и не думает исчезать. Вглядываюсь, прищуриваясь, с усилием. Двигаюсь вперёд, не шагая, будто паря. Надо мной кривое лезвие взлетает, я вскрикиваю, пытаюсь уклониться, но оно проходит сквозь меня, не причиняя вреда. Оборачиваюсь — гнома калечит, ударяя в грудь, ничем не защищённую. Я знаю этого гнома, знаю холодный взгляд синих глаз. Знаю голос, который кричит вслед за этим ударом. Их троих вижу — почему их? Он падает на колени, хватаясь рукой за рану, будто может, как я, одним прикосновением её затянуть. Но не может ведь на самом деле, умирает. И быстро умирает. Падает лицом в пропитанную кровью землю; я успеваю поднять взгляд, оторвать от жуткого зрелища, вижу перед собой высокую гору. И тут же смотрю обратно, на него, вокруг. Двое других вырываются вперёд, разъярённые, не смеющиеся теперь, страшные. Кричат, закрывают его собой. Бесполезно. Мне страшно, мне страшно настолько, будто меня саму пронзают стрелы, не их. Мне страшно, будто я, не светловолосый гном, осталась последней из них, последней, кто способен ещё держать оружие в руках, последней, кого убьёт огромный орк с кровожадным взглядом. Только теперь понимаю, что мои глаза были закрыты. Открываю их — перед взглядом вновь водопады. Но я их не вижу, только дышу тяжело и никак не могу восстановить нормальное дыхание. По коже бегут мурашки, мне холодно, мне очень холодно. Верчу головой в поисках эльфийки, но её, конечно, нет нигде. Понимаю, что видела только что. Вскакиваю, роняя забытую кружку на пол — у неё тут же откалывается ручка. Но мне плевать, мне в самом деле очень страшно. Неужели несколько дней бок о бок с ними заставили меня привязаться настолько, что теперь в самом деле трясёт от этого странного видения? Встаю со скамейки, хочу уйти подальше отсюда, от этого зала, где сейчас весь отряд завтракает, никого из них видеть не желаю: мне хватает отголосков странного видения в голове. Может, не зря Торин с такой неприязнью к эльфам? Странная — подошла, чай мой отобрала, кто знает, чего туда плюнула, а у меня галлюцинации. Да нет, ерунда же. Я видела страшную битву, я понимала, что там не только они втроем сражаются с орком, вокруг были другие. Откуда бы взяться этому? Просто наваждение странное, не больше. Как бы только выбросить теперь его из мыслей, видение это. Осадок, до жути неприятный, преследует меня весь день, я понимаю, что действительно переживаю за гномов, за всех. Куда бы ни сунулась теперь, бродя по переходам и высоченным коридорам, думаю только о том, что ведь это куда опаснее всё, чем я могла подумать. Только теперь доходит — нас преследовали, выслеживали, меня даже ранить умудрились. За одним из поворотов замечаю чуть вдалеке светлую гриву и быстро возвращаюсь обратно за угол. Наверное, лучше будет просто вернуться туда, где спала, если получится найти эту комнатушку, и сидеть там, пока за уши не вытащат. Возвращаюсь к залу, где сейчас только эльфы музицируют, гномы, на моё счастье, бродят где-то в другом месте, видимо. Отсюда легко вспоминаю путь, которым пришла за Бомбуром, нахожу комнатку, небольшую и светлую. Солнце садится уже, я ложусь на постель как есть, не удосужившись раздеться. Поворачиваюсь немного, чтобы в окно можно было смотреть. Хочется не думать, не вспоминать, что видела, но не выходит, даже засыпая, представляю страшную картину. И сплю без сновидений до самого рассвета, открываю глаза и сажусь резко, когда слышу, как кто-то тихонько скребётся с той стороны двери. Спрашиваю чего надо, дверь приоткрывается, снаружи шикают, чтоб потише вела себя. — Выходим через десять минут. Собирайся, тихо и быстро, потом спускайся, в конце коридора налево и по лестнице. Собирать нечего: я ничего и не раскладывала тут — хватаю мешок, надеваю жилетку, плащ, голову накрываю капюшоном, свободной рукой беру посох, что стоит прислонённым к стене. Половина отряда уже внизу, Торин нетерпеливо барабанит пальцами по перилам в ожидании остальных. И в полной тишине мы идём вперёд, прочь отсюда, быстро и ни с кем не прощаясь. Топаем растянутой колонной сначала по выжженной траве, чуть позже она сменяется невысоким каменистым хребтом, впереди подъём по узкой тропке, а мне уже не по себе. Я иду в конце, передо мной спина хоббита, он то и дело вертит головой, заглядывая вниз, снова поворачивается, задирая нос, чтобы разглядеть, что впереди, выше. А я стараюсь смотреть только вперёд, порядком уже отставая от остальных. Шагаю по вьющейся поднимающейся тропе, прижимаясь к скалам, останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Вниз не смотрю: если гляну — станет ещё хуже. Впереди, перед крутым поворотом замедляет шаг Торин, смотрит прямо на меня, я стараюсь не показывать страха и снова иду вперёд. Бросаю случайный взгляд в пропасть, голова начинает кружиться, я тут же жмурюсь, снова вжимаясь всем телом в камни и заставляю себя, невозможным усилием делая каждый новый шаг. Смотрю вверх, так, кажется, легче, не туда, где поднимается дорожка всё выше, а в небо. Там набегают тучи, серые, тяжёлые. Только дождя не хватало. Впереди останавливаются гномы: здесь, где выступ становится немного шире, Торин разрешает сделать короткий привал. Я отхожу от края так далеко, как только могу, втираясь спиной в скалу. Голой спиной. Один раз упав без крыльев, я не могу теперь спокойно бродить, как они все, по таким местам, я намеренно избегала гор всё это время, но сейчас выбора нет — не бежать же с визгами, которых ждал предводитель отряда от женщины, обратно к эльфам. И всё равно сердце стучит быстрее от жутких воспоминаний. Воспоминаний о том, я как я падала, силилась расправить крылья, взлететь, но уже не могла и падала, понимая, что умру. Пройдём эти хребты и забуду, как ещё один страшный сон. Если не сорвусь и не превращусь в кровавую лепёшку. Сижу, отмахиваюсь от табачного дыма, а Нори, смеясь, становится на самом краю обрыва, чтобы отлить. И я снова жмурюсь: даже от этого зрелища начинает потряхивать. Вокруг становится всё темнее, наверное, уже и закат должен быть, но небо затягивается так, что и не угадать теперь. Рядом со мной плюхается Кили, только его не хватало. — Ты чего жмуришься-то? — спрашивает, протягивая мне яблоко, а в другой руке ещё одно — для себя. Откусываю молча, и так вчера прикопался, и сейчас нашёл тоже время. С другой стороны от него Фили садится — вот же парочка неразлучная. — Высоты боится, наверное, — вместо меня отвечает светловолосый. — Да брось, а крылья как же? — подавившись большим куском, хохочет Кили. Я бросаю жевать собственное яблоко, с ними никакого аппетита не останется. Вот чего бы не отстать — видно же, что неприятная тема. Или не видно? — Так нет же крыльев, — смеётся Фили. Я крепко сжимаю челюсти, хочу до последнего молчать, но ничего не выходит. Их противные смешки выводят меня из себя, я поднимаюсь резко на ноги, швыряю остатки яблока, не глядя, куда-то в них, надеясь, что попала. Отряхиваю руки, сердце колотится, как ненормальное. Зря они влезли, зря заставили меня саму об этом думать. К щекам кровь приливает, и я, не намереваясь и дальше терпеть их сдавленные теперь смешки, говорю, как могу грозно: — Давай-ка я тебе, Кили, ногу вырву и поржу потом, а? Пристану вот к тебе, чего это ты на лестнице спотыкаешься, и ржать буду, как дура! Отвалите уже! Они затыкаются, ошеломлённые моим выговором, другие оборачиваются на мои крики, и Торин тоже смотрит опять недовольно. Ну чего, разоралась я, повод есть, ты тоже отвяжись. Отворачиваюсь, так же по стенке продвигаясь чуть вперёд, уж лучше нюхать дым, который тут пускают Бомбур с Бофуром, чем с этими разговоры разговаривать. Когда падают первые тяжёлые капли, Торин снова командует шагать вперёд. Ненормальный, сейчас ливень начнётся, и будем мы как лягушки скользить по этой тропке, которая, между прочим, дальше снова сужается. С другой стороны, он, наверное, прав, не сидеть же тут, на крошечном пятаке, всю ночь. И я поднимаюсь на ноги вслед за остальными и снова бреду, прижимаясь к стене, в конце отряда, стараясь почти не отставать. Дождь начинает лить сплошной стеной, вокруг почти ничего не видно, только раскатистый грохот доносится сверху, со всех сторон каждые несколько минут. Сначала кажется, что это просто гром, но кто-то кричит впереди о каменных великанах, я вглядываюсь вперёд, где что-то снова грохочет страшно. И вдруг прямо под ногами трясётся земля, заставляя ахнуть, вынуждая скользить и цепляться руками изо всех сил за выступы в скале. А пальцы мокнут, держаться тяжело. Гномы прибавляют ходу, откуда-то сверху валятся камни, сначала небольшие, размером с кулак, следом — настоящие валуны, не меньше человека, наверное. Я вжимаюсь снова во всё подряд: в гору, в хоббита, плетущегося передо мной — ему тоже страшно, кажется. На нас обоих орут спереди, но я едва слышу из-за разбушевавшейся стихии, из-за каменных великанов, так не вовремя решивших проснуться и подраться, чтоб их... Кто-то проскакивает за наши спины, заставляет идти быстрее, почти бежать, спотыкаясь, поскальзываясь, я прыгаю следом за чьей-то спиной через страшную щель, стараюсь не думать, просто не думать, упаду, так упаду, пусть. Хватают за предплечье, удерживают, прижимают к камням и снова толкают, и я бегу, несусь вперёд послушно, надеясь, что если сорвусь — не успею почувствовать боли. За плечи поворачивают, закидывают буквально куда-то в темноту, я вскрикиваю, зажмуриваясь в сотый раз, но под ногами остаётся твердь. И вдруг становится сухо, ничего не трясётся, и я почти не трясусь уже. Только с носа капает. Оглядываюсь, едва различаю вход, кажется, мы в какой-то пещере. Поворачиваюсь обратно, тыкаюсь в кого-то лицом, этот кто-то знакомо ругается. — Всем оставаться здесь, сидеть тихо, костры не палить, вглубь никому не соваться. Отдыхайте, я посмотрю, что впереди, — приказывает. Замечаю его крупный силуэт, он выходит прочь из пещеры, туда, где теперь хоть немного светлее — наверное, тучи расходятся. Возвращается быстро, кажется, что и десяти минут не проходит. Ругается снова, останавливаясь на входе, так, чтобы его было видно в лунном свете. — Там тропа дальше разрушена. Либо ползти как ящеркам, либо лететь, но крыльев никто из нас не отрас... — замолкает резко, глянув вдруг на меня. Смотрит секунду, понимая, что чуть не сморозил только что, но я не злюсь в этот раз, ничего, не специально ведь. Наверное. А он продолжает, отводя взгляд: — Фили, иди глянь, что в конце пещеры. Фили послушно уходит туда, где совсем темно, и появляется ещё несколько минут на передышку. Такие самодовольные, наглые, бесцеремонные эти гномы... Отчего я никак не могу отпустить странное видение и страх за них? Отчего так переживаю, жду теперь непонятно чего. Жду того, что видела. Вздрагиваю, когда образовавшуюся тишину прорезает голос вернувшегося Фили: — Там проход. Непонятный, не видно ни зги. Торин, продолжающий дымить у выхода, кивает, говорит, что выбора всё равно нет — пойдём туда, может, получится выйти насквозь, без обхода по горам. Я и рада: всё лучше, чем шататься по узкой тропе вдоль обрыва. Я смотрю на него пару мгновений, смотрю, как он затягивается ещё раз, в его волосах играет лунный свет, да и на лице тоже, придавая обычно суровому, каменному выражению что-то незнакомое, какую-то спокойную, усталую уверенность. Проходит мимо меня, ответным взглядом призывая встать и шевелить конечностями, я только головой качаю незаметно. Едва успею подумать, что вроде и не совсем гад, он тут же всё портит, вот хоть как сейчас — одним холодным взглядом. Поднимаюсь на ноги, собираясь снова плестись замыкающей, но вдруг кто-то дёргает осторожно за локоть, я поворачиваюсь, там Бильбо мнётся с ноги на ногу: — Ты... В общем. Я дальше не пойду. Не могу. Это вы, вон, смелые, тут ползать, я не могу. Передай Торину... Передай, в общем. И что я извиняюсь, передай. А дальше не пойду. И ответить не даёт, не оставляет времени: шмыгает по стенке на выход — да я б и держать не стала. Можно подумать, мне больше всех надо. Смелые. То же мне, смелые, я чуть в штаны не наложила, пока до пещеры добралась. Так давайте я тоже развернусь и домой почешу. А, ну да, нет же у меня дома. Ничего нет. И терять нечего, а ему, вот, есть чего. Ну и иди. Забываю про хоббита, догоняя остальных, кто-то впереди зажёг маленькую масляную лампочку, чтобы другим было проще понимать, куда двигаться в этих изрытых, словно крысами изъеденных ходах. Воздух затхлый, пахнет вокруг тухлятиной и вообще, мне не нравится совсем. Но я вспоминаю то, что было снаружи, и отважно молчу, топая вперёд. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем впереди вдруг мерцает синим меч Торина. Он негромко говорит что-то Двалину, тот отвечает сквозь зубы. Машут руками назад — я следую примеру других, которые по этой непонятной мне команде пригибаются, идут почти на цыпочках. Вокруг становится немного светлее, лампу гномы гасят. Где-то спереди раздаётся возня, тухлятина теперь воняет так, словно её жарят где-то рядом. Дубощит останавливает отряд безмолвным приказом — подняв ладонь вверх — заглядывает вперёд, туда, где проход заканчивается и перед взором предстаёт огромная пещера, полная мерцающих огней и неторопливо бродящих скрюченных тварей — гоблинов. Я подбираюсь чуть ближе к Торину вслед за остальными, он так же, жестами, показывает, чтобы никто рта не раскрывал. Пальцем указывает на подвешенные мостки поверху, на которые можно взобраться по узкой лестнице. Мать твою, опять верхотура. Следом за жестами гном шепчет: — Быстро. За мной. Повезёт — проскочим. Никому не отставать! Иначе... — и на меня смотрит. Да поняла я, поняла. И всё равно на всякий случай велит Двалину присмотреть за мной и хоббитом. Только вот под таким присмотром ещё б один не помешал: лично мне с таким гномом за спиной ещё больше не по себе. А до него доходит, наконец, что хоббита среди нас нет уже. Спрашивает, где Бэггинс, я бормочу, что ушёл, что извинялся, гном хлопает непонимающе глазами и решает оставить это на потом — сейчас валить надо, а не хоббитов догонять. И мы валим, быстро, я бегу, стараясь держать их темп, пригибаясь, вжимаюсь в стену и запрещаю себе смотреть вниз — сейчас совсем нельзя: Двалин как даст кулаком по темечку... Бегу, не смотрю, но слышу, как снизу начинают шевелиться, копошиться гоблины. Одни деревяшки под нами качаются туда-сюда, другие крепко опираются на выступы, но это не мешает ни мне, ни гномам передвигаться слишком шумно. Я опускаю всё-таки взгляд вниз и вижу, что это вовсе не деревяшки под ногами — огромные кости какие-то, мамочки, где я?! За спиной Двалин, об этом я помню и смотрю снова вперёд. Впереди появляется несколько гоблинов, я дёргаюсь невольно, когда Торин достаёт меч, а Кили вскидывает лук. Но нет, это ведь не оно. Не может быть, то было просто видение. Он рубит их своим светящимся синим, пугающим синим светом мечом, ему помогает светловолосый, достав сразу два из-за спины, они прикрывают друг друга, расчищая путь остальным, мимо стрелы свистят, а я только пригибаюсь, пригибаюсь теперь, выглядывая то и дело — не ранили кого, и бегу дальше, бегу, что есть мочи, за гномами. Где-то внизу, под ногами, раздаются противные вопли: — Взя-ять их! Кто такие, почему это бегают тут! И стрел становится больше, и гоблинов тоже, они выскакивают из ниоткуда, одному и мне приходится посохом врезать — морда жуткая, скалится, а из пасти слюни капают длинными нитями. Другого отгоняет от меня Двалин, раскидывая заодно и троих других за своей собственной спиной. Они бормочут, нападая, окружая, орут, когда гномы откидывают их прочь — вниз, назад, скидывают с узких переходов. Со всех сторон доносятся визги: — Ловите, ловите их, перебейте им косточки, все до единой! Я снова бросаю взгляд на Торина, своим мечом продолжающего прорубать дорогу вперёд, несущегося с криком, и даже перекошенное от этого лицо вдруг не портит его. Там целая толпа собралась этих тварей, где заканчивается мой страх и твердая земля под ногами, но он не останавливается, наоборот, движется ещё быстрее, легче, будто и нет на нём ни мешков, ни тяжелых слоёв одежды, взмахивает снова и снова. Я кидаюсь вперёд, когда он поворачивается, чтобы снести голову гоблина за собственной спиной, Фили с одного бока от него, Кили с другого, сражаются, будто звери: опасные, прекрасные, пугающие и манящие своей силой. Я слышу раскатистый рык: — Вперёд, выход уже близко! А в спину подталкивают с силой, я натыкаюсь на Бифура, отмахивающего от гоблина, словно от мухи, он тоже толкает, я оказываюсь совсем рядом с этой троицей, так легко раскидывающей этих страшных взвизгивающих тварей, прячусь за их спинами, сама кричу, замечая вдруг, как Торин позволяет запрыгнуть одному из гоблинов себе на спину, не заметив. Фили легко сносит гадину, голова с ещё открытыми глазами катится прочь. Я снова верчу посох в руках, отталкивая одного от себя, бегу за ними: с ними не страшно. И чувствую воздух, чистый, прохладный, он бьёт в лицо, взъерошивает волосы, а свет вокруг заставляет жмуриться.