Выше неба

Утыкаюсь прямо носом в кого-то, отскакиваю испуганно, открываю глаза. Кажется, все здесь, целы даже. Оглядываюсь, пытаюсь отдышаться — выходит плохо. Торин велит вперёд идти, они идут, я буквально качусь вниз по склону. Не понимаю, не вижу ничего, я устала, я есть хочу! Но молчу, ещё не хватало сейчас рот открывать. Останавливаемся, я плюхаюсь тут же на землю, они тоже едва стоят на ногах. Надо думать — сколько мы все на этих ногах? Если сейчас уже темнеть начинает... Замечаю у Фили царапину на плече, через силу поднимаюсь, касаюсь легонько, но совсем не чувствую ничего. А царапина затягивается, может быть, сам о камни поцарапался даже. — Где хоббит? — спрашивает кто-то. Двалин сплёвывает в сторону, Торин оглядывает отряд. — Выбрал момент поудобнее и сбежал, по всей видимости. Домой, к своему креслу и прочим удобствам, по которым он так скучал. Мы его больше не увидим, полагаю. Вперёд, нужно уйти подальше, пока солнце не село! Но едва мы начинаем движение вновь, из-за густых кустарников чуть поодаль вдруг слышится шелест, гномы оборачиваются разом, оружие наготове, но то лишь хоббит, взявшийся будто из ниоткуда. — Бильбо? — удивлённо вдруг называет его по имени Торин. Кажется, впервые. Глядит на него, спрашивает, зачем вернулся. А Бильбо медлит с ответом, качает головой, оглядывает других. — Ты сомневаешься во мне, — заговаривает, — с самого начала сомневался. И ты прав, я очень скучаю по дому. По книгам, по своему удобному креслу и красивому саду. Но ведь у вас этого дома нет, у вас его отняли. И я хочу помочь вернуть его вам. От этих слов, кажется, и я проникаюсь. Я понимаю теперь, отчего так привязалась к ним. У меня тоже нет дома, но я ведь тоже хочу — и теперь понимаю это всё яснее, что хочу того же, что и хоббит — помочь им вернуть свой дом. Как знать, может быть, и они помогут вернуть мне что-то... Что-то, чего я сама не могу окончательно понять, осознать. Может, хотя бы надежду. И момент остался бы таким же прекрасным, если бы не шевеление на скале, из которой мы выбежали только что. Там один за другим, пригнувшись, словно перед нападением, к самому краю подбираются варги. Посередине выходит тот, что немного крупнее других, он несёт седока. Огромный орк отдаёт приказ на незнакомом мне языке, звери спрыгивают вниз, на тропу, которой мы спускались, несутся на нас. Торин снова приказывает бежать, я и сама понимаю, что нужно делать, разворачиваюсь, бегу, теперь никому дела нет до того, чтоб подталкивать меня: отряд орков наверху заметили все. И каждому нужно спасать собственную шкуру. Я бегу почти рядом с ними тремя, они все равно быстрее. И мне снова страшно — вдруг теперь? Заставляю силком себя думать, что это была только галлюцинация, какие-то шутки эльфийские, бегу, они останавливаются у особо высокого дерева, я не могу сдержать вскрика, снова, когда вижу, что ещё дальше обрыв. А впереди вообще ничего не видать. Липкий страх опутывает, мешает двигаться, когда я смотрю, как ловко гномы взбираются на дерево, стоящее на самом краю, ведь я не могу. С меня хватит, думаю, я не полезу, хватит, какая разница — от ужаса подохнуть или от кривого орочьего ножа. Кто-то орёт сверху, меня зовёт, не могу, не могу! Не полезу... И смотрю, как приближаются белокожие уроды на своих зверях, понимаю, что всё-таки не так хочу умереть, цепляюсь за ствол, но я ж не умею лазать по деревьям, куда мне! Были бы проклятые крылья! Меня бы здесь не было вовсе. Смотрю вверх с мольбой, кто-то руку тянет, хватаюсь, посох приходится бросить: толку от него на дереве. Подтягиваюсь, спасибо. Цепляюсь за ветки, внизу клацает пастью животное, другие враги приближаются. Но я уже забралась, смогла, получилось. Мимо меня пролетает фонарик, тот самый, масляный, когда у дерева, на которое мы взгромождаемся, толпой скребутся варги, рыча, скалясь вверх, на нас, чуя напуганную добычу. Сухая трава под елью тут же вспыхивает, занимается жарким огнём, животины отскакивают, скуля. Только теперь чувствую, как крепко вцепилась в ветки — слишком много высоты для этого длинного дня, для меня, слишком. Иголки оставляют глубокие отпечатки в ладони, но не это меня тревожит теперь. Смотрю вниз, там, не подходя близко к огню, столпились орки на таких же жутких волках гигантских, и немного вперёд вырывается тот, что крупнее, под ним варг с белой, испачканной страшно, но видно, что белой шерстью. И сам он белый, покрытый шрамами как грязью, но белоснежный, пугающий, крошечные глаза алчно глядят вверх, на гномов, кровожадно скалится пасть, полная кривых зубов. Вместо руки - кривое лезвие, я вспоминаю рассказ Балина тогда, в самом начале этого пути, вспоминаю, как он называл его. Азог. Азог Осквернитель. Они все внизу пригибаются, пятятся, словно сами боятся его, когда он выходит вперёд, прямо держась на рычащем звере, смотрит туда, где я слышу, выдыхает его имя Торин. Говорит что-то ломано, угрожающе, я не понимаю, что именно, только изворачиваюсь, цепляясь крепче за сук, чтобы взглянуть на лицо гнома. В нём гнев, ненависть, желание мести. А ствол всё кренится, заваливается в сторону, противоположную оркам, туда, где начинается пропасть, в этот раз я ору, я визжу, как глупая девка, но мне плевать, я боюсь, мне страшно висеть, вцепившись всеми конечностями в толстую ветку, над пропастью. Отрываю через силу взгляд от бездны, разверзшейся подо мной, заставляю себя из последних сил глядеть вперёд, а там не лучше зрелище. И тут же кричит откуда-то справа Балин. Слышу раскатистый, мерзкий хохот орка, а сама поворачиваюсь к беловолосому гному, он цепляется только руками за сук, лицо перекосило от ужаса. Я смотрю туда же, куда и он, там, у обрыва, Азог с несколькими своими шавками за спиной, восседает на своём варге, он ждёт. Слежу теперь за его взглядом и вижу, чего. Торин так же висит, но подтягивается, сильными ногами толкается, выбирается к толстому стволу, выползает на него и поднимается на ноги там же. Шагает медленно, словно собирается с духом, я не вижу его лица, изо всех сил цепляюсь за проклятую ветку. Он ускоряет шаг, он почти бежит к бледнолицему орку; остановись, что же ты делаешь! Другие не в силах помочь: висят как тряпки, цепляясь за ветки, болтаются на ветру. Он несётся уже, кричит воинственно, замахивается мечом, что светится невозможно, до рези в глазах. Я жмурюсь и тут же открываю глаза: я должна видеть. Мне страшно, я помню видение, я понимаю, что он делает, понимаю, что может произойти сейчас, я не хочу этого, отчаянно не хочу и снова ору. Краем глаза замечаю, как выбирается следом на ствол хоббит — ты?! Быть не может. Кричу, когда тяжелая палица ударяет по лицу гнома, обрушивая того на землю, кричу вместо него, дай мне забрать твою боль. И всё равно слышу его крик тоже, смотрю, принуждаю себя смотреть, как хватает его, пытающегося снова подняться на ноги, хватает поперёк тела варг своими огромными острыми клыками, и даже щит из дубовой ветви не поможет от них. Передо мной, выкрикивая имя своего короля, друга, одним движением запрыгивает на ствол Двалин, но оступается, под его ногой ломается сук, гном вновь падает, хватаясь за дерево. Падает, открывая мне вновь страшное зрелище. Там из последних сил Торин заносит меч кое-как, повиснув в зубах зверя, бьёт животину, та с визгом откидывает его прочь, на камни, я вижу, как он ударяется, как не может подняться больше, как подходит к нему по приказу орк с непропорционально огромной головой. Как приставляет меч к его шее, чтобы замахнуться, как силится гном дотянуться до своего собственного оружия. И я хочу так же, как Бильбо, ломануться вперёд, забыв обо всем, размахивая небольшим кинжалом, защитить его, лежащего теперь без чувств на земле, заслонить собственным телом, не жалко ведь. Но не могу: я не умею сражаться, я только лечить могу, и то — кое-как, бесполезная, жалкая. Перед глазами плывёт, хочется отпустить дурацкое дерево и падать, жалея себя последние, не менее жалкие мгновения. Но мне не дают, снова хватают как котёнка за шкирку, тащат вверх, вперёд. Швыряют в сторону, сами несутся с воинственным рыком, на ходу доставая оружие, замахиваются по очереди, орки только ржут своим мерзким хохотом, отвечая. Силы не равны, совсем не равны, я не смогу вылечить всех, мне попросту не дадут — добьют последней. Или не последней... Меня накрывает новой волной ужаса, когда я смотрю туда, где лежит без чувств наш предводитель, их король. Спинами к нему, друг к другу стоят Фили и Кили, один стрелу на тетиву натягивает, другой по мечу в каждой руке держит, а я даже шевельнуться не могу. Сейчас? На них наступают, раскидывают других гномов, словно игрушечных каких-то противников. Но те поднимаются, в отличие от Торина поднимаются снова и снова, рычат, кидаясь на жутких врагов. Откуда-то сверху доносится громкий, пронзительный птичий крик. Поднимаю голову — над нами в самом деле кружат птицы, орлы, огромные, невозможно огромные. Один из них пикирует вниз, обеими лапами отшвыривает в стороны сразу двух орков. Другой следом — хватает лапами гномов, взлетает, отпускает их над пропастью, я вздрагиваю — на большее не способна уже. Что ещё могло произойти? Только появление гигантских птиц, которые выкинут нас всех с обрыва вниз. Но вдруг из той пропасти поднимается другой орёл, на его спине кое-как удерживаются Бофур и Нори. Так вот что они делают, они помогают! Нет, я не согласна на такую помощь! Совсем! Но можно подумать, кто-то спрашивает. В один миг я оказываюсь вслед за другими зажата когтистой лапой, из-под меня исчезает земля с бешеной скоростью, появляется темнота, страшная, жуткая, я кричу, когда птица меня отпускает, лечу, продолжая пытаться схватиться хоть за что-то, сердце из груди выпрыгивает, я даже долететь до земли не успею: вот-вот от страха помру. И когда я уже почти готова смириться, когда готова почувствовать невозможный удар, что-то неожиданно мягко прерывает моё падение, и теперь я несусь не вниз, куда-то вперёд, я не вижу куда, не могу открыть глаза. В лицо с силой бьёт ветер, я наощупь хватаюсь за что-то теплое, мягкое. Приникаю всем телом к птице, размеренное, неторопливое движение подо мной заставляет отчего-то успокаиваться. Ведь почти не чувствуется разницы с пони. Только если глаза открыть. А мне теперь хочется это сделать, хочется вспомнить то ощущение целиком. И я заставляю себя не бояться, сквозь дрожь убеждаю себя сделать это, я чувствую, как сильно мне это нужно. Набираю побольше воздуха в грудь — это сложно, встречный ветер мешает, но я могу, я должна. Открываю глаза, вцепившись в орлиную шею изо всех сил, выдыхаю. Вокруг светает, где-то впереди поднимается сон. Я чувствую, как бегут мурашки по телу, приподнимаюсь немного, отрываю торс от птичьей спины, смотрю вверх, вперёд. Как я могла лишить себя этого... Вдыхаю, теперь легко, а держусь едва-едва, страх исчезает с каждым взмахом гигантских крыльев. Ведь это же я, это моё. Ведь я умела так же парить, чего я боялась. Глупая... И вниз глядеть больше не страшно, там проносятся с бешеной скоростью деревья, луга, река. Солнце поднимается выше, освещая всё вокруг, я дышу уже полной грудью, не в силах сдержать улыбку. Где-то в груди сжимается комом тоска, но пока я лечу, её легко сдерживать. Ветер треплет волосы, на лицо падает светящаяся, искрящаяся в солнечных лучах прядь. Давно этого не было, слишком давно. И ничто, никто не сможет отнять у меня этого момента. Ничто, кроме крика Фили, летящего немного в стороне, я поворачиваюсь — за его спиной Кили, но им летать не нравится, на лицах волнение, испуг. Они зовут Торина по очереди, я гляжу вперёд. Он там, не верхом на орле, безжизненно повис в когтистых лапах, осторожно несущих его по воздуху. Моя радость уносится, я тоже боюсь. Я не хочу, чтобы он умирал, не хочу видеть этого. Я не позволю ему этого, теперь точно не смогу, каким бы он ни был: злым, грубым, угрюмым... Мне плевать, я не дам ему погибнуть сейчас. Мне только нужно успеть. Словно слыша мои мысли, птицы принимаются кружить нас над скалой, по одной спускаясь ниже, чтобы позволить спрыгнуть со своих спин. Так же осторожно орёл, что летел впереди, кладёт Торина на камни, а я уже жду здесь, бросаюсь к нему, не обращая внимания на других, опережаю их, я чувствую сейчас, после полёта, силу, которой и не помню даже. Слишком большую. Опускаюсь рядом с ним на колени, он лежит, раскинув руки, закрыв глаза, без сознания, как положила его птица, его меч рядом. И даже таким, избитым, с кровоподтеками и ссадинами на лице, в нём видно короля. Что ж, когда-то меня учили, что вся моя жизнь должна быть ради короля. Так тому и быть. Откидываю волосы назад, они до сих пор светятся, уже не так, но всё же. Осторожно касаюсь пальцами его лица, обветренной кожи, накрываю ладонью, другую руку прислоняю к порванной на груди одежде, там, где ещё течёт кровь. Рычу неразборчиво на тех, кто шепчется за спиной, пошли прочь, не до ваших сейчас переживаний; они замолкают, я закрываю глаза и отдаю ему всё полностью, пусть тут же сама упаду без чувств. Живи, ты должен жить, я тебе помогу. Пропускаю весь свет по рукам, в пальцы, в него, ссадины затягиваются, я чувствую, как сила идёт внутрь, туда, где выбита челюсть, туда, где повреждены органы огромными клыками варга. И выдыхаю, когда открываются синие глаза. Улыбаюсь, а он глядит строго, как всегда. Мне плевать, хоть прожигай своим взглядом, только не пугай так больше. Отчего-то я остаюсь в сознании, я вижу, пусть глаза сложно держать открытыми, но вижу, как он поднимается на ноги, отходит от меня прочь, я и на собственные в силах подняться. Идти не смогу, и стоять оказывается слишком тяжело, но я стою, слушая через слово, голова кружится. Он указывает рукой вперёд, я не вижу, что там, слышу что-то про Эребор, Одинокую гору. А я радуюсь тихонько, я не жду благодарности, не жду объятий, которые он дарит хоббиту, мне хватает того, что он вообще жив. Велит спускаться, нужно двигаться дальше. Я кое-как шагаю на ватных ногах, я слишком много отдала и вообще должна теперь валяться без сознания на камнях. Но почему-то волосы до сих пор от ветра бьют светящимися прядями по лицу, кто-то шутит, что должна была раньше светить, там, в пещере, я вяло улыбаюсь в ответ, изо всех сил занося ногу для нового шага. Прикрываю глаза, чтобы перевести дыхание, кто-то вдруг хватает мою руку, закидывает себе на плечи, тянет вперёд. Я иду, я честно стараюсь, он поддерживает, лишь раз глянув синими глазами, без холода почти в этот раз. И это лучшая награда, лучшая мотивация шагать дальше. Он велит Фили помочь, тот поддерживает с другой стороны, спасибо.