Выше неба

Не представляю, сколько мы идём, вернее, сколько меня тащат. Мне становится только хуже, но я не могу позволить себе просто взять и упасть, отключиться, чтобы восстановиться как надо — приходится хоть видимость движения создавать. Вокруг, кажется, жухлые поля сменяются зеленью и деревья растут аккуратнее. Я не вижу, я уже почти не соображаю и едва слышу, как переговариваются между собой гномы. Заставляю себя посмотреть вперёд, не даю глазам закрываться, там, чуть вдалеке, кажется, стоит большой дом, окружённый забором. Сзади на приличном расстоянии доносится вой, но гномы всё равно прибавляют ходу. Я пытаюсь сфокусировать взгляд на калитке, сквозь которую мне помогают пройти, на самом доме — не выходит. Поднимаю взгляд на мужчину, появившегося передо мной: он огромный, раза в два выше меня точно. Что-то говорит грубым голосом, я едва слышу, будто сквозь вату. Едва доносятся слова Торина о том, что отряду необходим ночлег, его низкий голос не враждебен сейчас, не заносчив, как раньше — он в самом деле просит. Честно говорит, что за нами гонятся орки, что вот, женщине плохо. Я позволяю себе немного обмякнуть: да-да, мне очень-очень плохо, дайте упасть. — Она хоть не заразная? — спрашивает хозяин дома. Держит паузу, ответить ему никто не осмеливается, я бы, может, и ответила, конечно. Но голова как чугунная. А у самой дыхание сбивается, дай ты уже упасть где-нибудь, стерильность волосатая. И он всё-таки разрешает, усмехается о том, что гномов не любит, но орков совершенно не выносит. Разрешает пройти в дом, отдохнуть. Что-то бросает вдогонку о том, что, конечно, не просто так — тут каждому чего-то у него найдётся, но мне уже плевать, я только бормочу что-то благодарно, когда меня осторожно укладывают где потемнее и я наконец-то могу расслабиться. Гномы копошатся вокруг, уже уносясь сознанием прочь, слышу, как по очереди подходят, предлагают поесть, чего-то про извинения рассказывают, по голосам узнаю Фили и Кили. Уйдите, ну, не до вас сейчас совсем... Когда открываю глаза, из больших окон бьёт яркий свет. Рассвело уже, судя по всему, давно. И вокруг никого, только в соседнем помещении что-то шипит. Сажусь, потягиваюсь — раз уж никого нет, кто был бы против, то можно. Оглядываюсь — плащ и жилетка рядом лежат, кто-то снял осторожно, чтобы спать удобнее было. Наверное, кто-то из этих двоих, которые с извинениями своими околачивались рядом. А я ведь и не обижаюсь особо, чего они. Выхожу туда, откуда доносятся звуки — это хозяин дома готовит на кухне. Оборачивается на меня — рукой машет на таз в углу и на стакан молока на столе. — Умывайся, пей, и выметайся. Другие давно уж при деле, ты, раз болезная, хоть пить им носи. Машет снова, теперь туда, где на разделочном столе стоит кувшин и стакан, рядом аккуратно сложенное полотенце. Киваю молча, быстро делаю, что он сказал, и выметаюсь, прихватив, как выяснилось, квас и остальное. Солнце, хоть и не высоко ещё, но припекает уже. Выхожу из дома — тут же на грядках копошится Бофур, по-прежнему в шапке, вместе с ним лопатой орудует Бифур. Сажают что-то, наверное; я тоже занимаюсь своим делом — предлагаю попить. Бифур качает головой, Бофур с удовольствием забирает наполненную кружку из моих рук. Жду, пока попьёт, и бреду дальше в поисках остальных. Беорн, так зовут того, что всучил мне этот кувшин, действительно каждому нашёл работу, оно и понятно. Переночевали — надо платить. У небольшого сарая Двалин с Нори затачивают инструменты, эти выпивают по кружке. Обхожу остальных, каждого из отряда, даже Бильбо, который бродит по клумбам с огромной лейкой. И только под конец слышу из-за угла стук топора. Там на небольшой площадке трудится Торин, я замираю вдруг, всего на одно мгновение, когда вижу его. Здесь тени нет, солнце нещадно жарит его оголённый торс — рубаха, накидка и плащ свалены прямо на землю рядом. Длинные курчавые волосы завязаны хвостом и перекинуты через плечо, лоб покрыт испариной. Он заносит топор и одним движением разрубает полено пополам, потом ещё, и ещё. Я подхожу осторожно, показываю кружку, спрашиваю: — Пить будешь? Он только качает головой, глянув на меня быстро, рукой отмахивается, перехватив топор в другую. Пожимаю плечами и ухожу, хотя понимаю вдруг, что уходить совсем не хочется. И, наполнив кувшин ещё раз, снова обхожу других: Бофура с Бифуром на грядках, Фили и Кили у забора, Бомбура, — он тоже копается в земле — Дори и Ори, занятых в конюшне. Всех, медленно и одновременно с непонятным нетерпением: я хочу вернуться туда, где слышно, как рубит поленья острый топор. Торин отмахивается опять, уже даже не глядя. А я, уходя на кухню, чтобы снова налить в кувшин квас, не могу не обернуться украдкой, почему — не пойму. Но мне нравится отчего-то смотреть на то, как он работает. На кухне жарко, Беорн велит помочь ему накрывать. Рукой тыкает в шкаф, что стоит в углу, там я беру посуду, выставляю на стол, он ставит еду прямо в кастрюлях между тарелками. — Зови своих обедать, — говорит. Наполняет другой кувшин, чтобы руки мыть, и я зову, зову их с грядок, вырываю от нудного поливания цветов, от лошадей отрываю, от инструментов. Сливаю каждому на руки, протягиваю льняное полотенце. И снова иду на звук топора в самом конце. Он всё рубит, плечи блестят от пота в солнечных лучах, я снова замираю, глядя на него — почему, почему? Рубит новое полено, другого следом не берет, кладёт топор, поворачивается ко мне, замершей, будто испуганный кролик. — Ну чего там у тебя, давай уже... Мне приходится сообразить, что кваса у меня уже и нет, и попить я ему предложить не могу. — Беорн просил позвать всех обедать, — отзываюсь. — У меня тут вода, руки помыть... Он усмехается только. Ну да, можно подумать, вода, чтобы помыть руки, ему сейчас и нужна. Его бы всего сполоснуть, хотя я, признаться честно, готова глазеть и на грязного дальше. Хвост тёмных с седыми прядями волос теперь прилип к взмокшей спине. Торин подходит к бочке, что стоит чуть в стороне от него, подзывает меня жестом. Наклоняется сверху, ладони погружает в воду, плещет себе в лицо, пока я бреду — медленно, как не в себе. Когда подхожу всё-таки, требует, не глядя, указывая только куда-то на собственную шею, хватаясь руками за края бочонка: — Полей. Наклоняется, хвост снова перекидывает на плечо, чтобы оголить спину. Он не видит меня сейчас, зато я могу смотреть, пока лью из кувшина тонкой струёй прохладную воду. Смотреть на широкую спину — смуглая кожа покрыта непонятными мне узорами. Я набираю в кувшин прямо из бочки, когда заканчивается вода, а он говорит лить ещё. И смотрю на крепкие руки, в плечи тоже вбиты рисунки, не позволяющие как следует разглядеть, завораживающие. Приседаю, когда он выпрямляется, ставлю кувшин прямо на землю, снимаю с собственного плеча полотенце, а он откидывает снова свой хвост назад, встряхиваясь, чтобы капли воды разлетелись прочь с его лица. Тяну ему то полотенце, а он вдруг не его берёт, а меня за запястье, тянет, заставляя сделать шаг навстречу, ещё один. Смотрит так пронзительно, а я боюсь, я не понимаю его, совсем. Заставляет подойти совсем близко, держит огромной ладонью за руку, перехватывает сильными пальцами поудобнее, заглядывает в глаза. А его собственные невозможными теперь кажутся, и только где-то на краю подсознания что-то кричит, что нельзя, нельзя поддаваться. Но я не могу, только выдыхаю шумно, чтобы ещё громче втянуть носом воздух, который, кажется, раскалился вокруг до невозможности, я жду чего-то ещё, сама не понимаю, чего, но жду, хочу. Не смотри на меня так, не смотри, я же не железная. Чувствую его выдох на собственной щеке, надеюсь на что-то, дура. На что тут надеяться. И он подтверждает мои слова, отпускает вдруг резко мою руку, не смотрит больше. Уходит прочь, и уже на крыльце, даже не оборачиваясь, спрашивает: — Так и будешь пялиться, или всё-таки жрать пойдём? Вскидываю брови удивленно — как он это делает?! Какая ж зараза всё-таки. Ухмыляюсь, нагибаясь за кувшином, а он уходит, не ждёт. И только сидя за столом с остальными, глядя, как он жуёт, набивая полный рот, жалею, что не ответила. Не сказала хотя бы о том, что сам он не хуже пялиться умеет. Но теперь уже поздно, мне остается только делать лицо посерьёзнее, не глядеть на него так, как хотелось бы, когда я хожу к нему с дурацким квасом, по очереди обойдя других, до самого вечера. А за ужином, когда я с большим удовольствием поедаю сладковатую вареную картошку, Беорн вдруг встаёт из-за стола, во главе которого сидит, топая, уходит куда-то. Возвращается с парой кувшинов, говорит, что медовуху сделал, а пить-то и некому. Гномы довольно потирают ладони, я накрываю кружку ладонью, когда мне собираются налить. — Ну брось, — недовольно бурчит хозяин дома, — у тебя любая хворь от моей медовухи уйдет! Поджимаю губы: я совсем не хочу, но обижать его не хочу ещё больше. Киваю, он наливает мне полкружки. Делаю небольшой глоток, вниз тепло спускается по гортани, в желудок, обжигая немножко. Отставляю посудину прочь, это замечает Фили, спрашивает с азартом: — Ты чего это? Качаю головой — ну не пью я спиртное. А его Кили поддерживает, с натиском спрашивает, раззадоривает: — Ну ты чего, не мужик, что ли? Давай, пьём! Опрокидывает собственную кружку так, что мимо рта льётся. А я чего в самом деле. Задерживаю дыхание и махом выпиваю, тепло тут же приятно растекается по телу, а через пару мгновений немного шумит в голове. Смотрю с хитрой улыбкой на темноволосого гнома, он тоже уже допил и теперь шумно рыгает. Гляжу вокруг — на нас и не смотрят, некоторые так вообще ушли куда-то, спать, наверное: день выдался тяжёлым. Я тоже выбираюсь из-за стола несколько минут спустя, когда от алкоголя начинает кружиться голова. Мне нужен воздух, я выхожу за дверь на крыльцо, вдыхаю с удовольствием. Держусь за ограждение на маленькой веранде, жмурюсь и часто дышу, пытаясь прогнать тошноту. Открываю глаза и тут же борюсь с желанием юркнуть обратно в дом. Торин сидит на ступеньках крыльца, мусоля трубку во рту, выдыхая густой дым. Волосы развязал уже, оделся. А я всё равно почему-то вижу смуглые плечи, прядь волос, прилипшую к шее. И очень хочу уйти отсюда, но не могу, я хочу смотреть на него. Он прикрывает глаза, меня не видит: я за его спиной стою. Выдыхает дым колечками, и вдруг говорит удивительно мягко: — Чего мнешься там, иди, садись. И я не подчиняюсь больше сама себе, по его велению бреду вперёд, усаживаюсь осторожно на ступеньку. А в голове продолжает шуметь, и то и дело вспыхивает в памяти, как он перехватил мою руку, как заглянул прямо в глаза. Смотрю перед собой, не на него. А вижу всё равно синие глаза. — Рассказывай, — велит. Поворачиваюсь к нему, делаю вид, что дура совсем, чего рассказывать - не понимаю. — Про шрамы свои. Чего там у тебя: крылья, не крылья. Кто ты такая, чего ещё боишься, кроме высоты, я должен знать, чего от тебя ждать, а чего не стоит. Не как те двое — без усмешек, без праздного интереса. Ты правда хочешь знать? Вскидываю брови с немым вопросом, он тоже смотрит на меня. Мне хватает мгновения, чтобы решиться, отчего-то я чувствую, что ему можно это доверить. И не могу я больше молчать, не могу одна это всё нести. Не хочу. — Я родилась не здесь, — начинаю издалека, — не в Средиземье. Родилась одной из избранных, в тот год нас было совсем мало, восемь всего, потом ещё меньше. Родилась со светлой головой, как они говорили, не знаю, увидел ты, не увидел... Волосы светились. Меня сразу забрали, растили, учили, на службу к королю. Я не маг, вернее, маг, но у меня своя магия, я только защищать, лечить могу. Прерываюсь, сглатываю: мне не хочется вспоминать всё. Но я уже вспомнила и понимаю, что остановить не смогу даже сама себя. Слушай, не слушай, мне уже всё равно, я буду говорить. И продолжаю: — Жрецы были. Они всё решали, нас воспитывали. Кого куда: тех, кто послабее, к простым людям отправляли потом, таких, как я, вот, к высшим. Перед этим испытывали, проверяли. Разрешали крылья расправить, научили, как это сделать. Я летать училась, знаешь, как смешно. Сначала расправить толком не получалось, потом всё носом в землю тыркалась. Это ж только кажется, что легко. Я вспоминаю сама эти моменты, голову вниз опускаю, но продолжаю говорить: — А потом научилась. Так здорово было. Поднимаюсь я над землёй, и ничего не важно, вообще. Просто летишь... И всё, ничего тебе не нужно. Мне ничего и не надо было. Клятву их величеству принесла, и всё, следи себе, да летай. И я летала, я каждое утро прямо с балкона взлетала, смотрела вниз и ничего не страшно было. Ничего не волнует, просто просыпаешься и в небо сразу, представляешь? Здесь только птицы так могут, наверное... Понимаю, что меня несёт уже невозможно, но мне всё равно, если хочешь — уходи даже, я буду говорить в воздух, я не могу, совсем не могу больше молчать. А он сидит, слушает внимательно. Удивляет, но я говорю: — А потом была коронация. Новый король, которому я и должна была служить. Сначала всё замечательно было: он оказался молодым, но очень справедливым, мудрым правителем. А жрецам не нравилось это, совсем, я не вникала, что именно произошло между ними. Они мне говорили, шептали, заговаривали, чтобы короля я... Я ведь ближе всех к нему была, через меня это проще было сделать. День и ночь подле владыки, он разве что в купальни с собой меня не таскал. Сам боялся чего-то. И не зря ведь. Они мне объясняли мудрёно, я тогда вроде бы поверила даже. Но не смогла, не смогла я его убить. Я всю жизнь ради него жила. Вот как понимать начала, так и жила ради того, чтобы мой король жил, понимаешь? Не понимаешь... Какая разница. Я не смогла всё равно. Ничего я не смогла, не хотела. Не понимала, зачем. А они! Они решили, что раз я им не подчиняюсь, то я не нужна. Меня ведь даже драться толком не научили, только лечить. Поймали, скрутили... Крылья на живую резали. Портал открыли и выбросили просто, как, как... Как мусор, что ли. Вот сюда и выбросили. Может, убить хотели, не знаю. Не получилось. С тех пор высоты и бою... боялась. Я замолкаю, перевожу дыхание, говорить не могу больше, совсем. Я и так рассказала больше, чем за несколько лет вообще. Не смотрю на него, но чувствую его взгляд. Ну что ты молчишь, думаешь, что с ума сошла, брежу. Я ведь не брежу вовсе. Я просто хочу взлететь ещё раз, своими силами. А он молчит и смотрит. Поднимается, я слышу скрип ступеньки под его сапогами. Уходит в дом, уже у двери говорит, не бросает, как до этого, говорит осторожно, тихонько: — Судьба у тебя, видать, такая. От одного короля к другому. Я жду, изо всех сил жду, пока щёлкнет негромко дверь, закрываясь, и только тогда позволяю себе эти бесполезные слёзы. Не могу их терпеть, но и сопротивляться не могу больше. От одного к другому — из-за первого мне крылья отрезали и вышвырнули прочь, что будет теперь? Голову сразу отрежут? А я, может, и не против вовсе. Я просто не знаю, кто я, зачем. Меня учили служить, а потом отобрали, всё отобрали. Я же не виновата, я же служила. И теперь служить буду, до конца ведь стану. Просто чтобы был смысл, хоть какой. Утыкаюсь лбом в согнутые колени и реву, как дура, очень хочу перестать, но не выходит. Кто-то вдруг треплет за плечо, приобнимает осторожно. — Дядька сказал, тебе нехорошо тут. — Узнаю голос Фили, не глядя. С другой стороны Кили обнимает так, что плечам становится больно, взъерошивает мне волосы на макушке: — Ты чего ревешь-то, Илида? Не реви, хорошо всё будет! Мы тебя в обиду не дадим! Не надо меня жалеть, от этого ведь хуже только. Реву, громко всхлипывая, они пытаются шутить, отвлечь. А я стараюсь успокоиться, сделать вид, что всё хорошо, что слушаю их, бесполезно, но в самом деле желающие помочь голоса. Они говорят теперь без подколок, без обидных шуточек. Да только в моей голове только один голос звучит, голос, который говорит, что моя судьба теперь — другой король.