Выше неба

Вокруг становится ещё темнее и тише. Хотя, наверное, сейчас уже просто вечереет. Здесь, глубоко в лесу, этого никак не понять, по крайней мере мне — точно. Гномы то и дело меняются, закинув носилки с Бомбуром на плечи, помогают, поддерживают друг друга, когда тропа петляет вдоль обрывов и огромных корней деревьев. Но чем дальше, тем злее они реагируют даже друг на друга, я вообще иду в самом конце и молчу, чтобы не нарваться на какую-нибудь случайную грубость. Понимаю, что они устали, этот жуткий лес уже и меня с ума сводит, кажется, что он никогда не закончится. В сотый раз выругавшись и проклянув всё, что только может, Торин вдруг сходит с тропы, уводя отряд в чащу, кто-то поддерживает его, говорят, что по ней мы только кругами ходим. Со мной вместе останавливается Бильбо, мы переглядываемся и бежим догонять предводителя, наперебой призывая его вернуться, припоминая, что он сам говорил о тропе. А он только смотрит на нас, сузив глаза и нахмурившись страшно. Потом отвечает: — Ещё не хватало, чтоб вы двое мне говорили, куда надо идти, а куда нет. Либо идёте молча, либо оставайтесь на месте, раз вам так нравится. Нам не нравится. И приходится идти дальше, озираясь тоскливо. Здесь уже почти каждое дерево, кажется, опутано плотной белой паутиной, липкой и мерзкой. Откуда-то издалека доносится какое-то стрекотание, шелест, но это будто никого не волнует: они решили переть напролом сквозь лес. Торин останавливает отряд здесь, где огромные деревья стоят, вцепившись жуткими расползающимися корнями в землю, немного реже, думает, куда идти дальше, смотрит вверх в поисках солнца, но его не видно отсюда. Бильбо подходит к одному из толстых стволов, тому, на котором сучьев побольше, тоже голову задирает. Лезет вверх, исчезает в густой листве, кричит что-то сверху, но отсюда не слышно совсем. А шелест вдруг стремительно приближается к нам, стрёкот становится громче. Гномы толпятся, доставая оружие, я жмусь к ним, выставляя посох вперёд. И вижу источник звуков. Медленно перебирая огромными мохнатыми лапами, из-за дерева выбирается мерзкий громадный паук, размером, наверное, с половину дома хоббита. Поблескивает многочисленными глазами, подбирается ближе, из-за других стволов выбираются такие же: один, другой... Я успеваю насчитать не меньше восьми, озираясь испуганно, прежде чем один шустро подбегает прямо ко мне. Щёлкает тем, что у него вместо пасти, мерзкая тварь. И получает концом посоха в свои зыркалки, верещит противно, кидается вперёд, получает топором в бочину; я благодарно гляжу на Глоина, тот кивает за мою спину, там ещё одно гигантское насекомое. Отбиваюсь, сверху на паука запрыгивает, цепляясь за согнутые лапы Двалин, протыкает тушу мечом. А они всё лезут и лезут, сверху, с деревьев, по земле подбираются. Прямо на меня топчет ещё один, особенно громадный, такого я никаким посохом не отобью. Быстро оглядываюсь, подавляя нарастающий страх: гномов тоже окружают, только Бильбо не видно нигде. От других меня вдруг отрезают ещё двое восьмилапых. Эти хоть помельче, но ситуации это не исправляет. Твари теснят, заставляя пятиться прочь, ещё дальше от отряда, и если кто-то из них вдруг рванётся вперёд, на меня, никакой гном не успеет добежать. А я вот от этих, может быть, убежать смогу. Знать бы, куда. Но больше ничего не остаётся — я разворачиваюсь и бегу со всех ног, надеясь оторваться от них и как-нибудь кругом вернуться к гномам. Сзади раздаётся шипение, ещё один паучий взвизг, я оборачиваюсь, не останавливаясь, вижу, что за мной бегут не только пауки. Торин нагоняет второго мелкого, протыкает его почти насквозь, бежит следом, за третьим, который не обращает внимания и продолжает гнаться за мной. Но когда и ему прилетает удар мечом, он всё же отвлекается, а я могу остановиться, уперев ладони в коленки. Гном удивительно быстро и легко расправляется с пауком, подходит ко мне; сзади, чуть вдалеке из-за деревьев выползают ещё штук пять огромных гадин. Ухватив меня за предплечье, заставляет встать прямо, заглядывает в глаза с неожиданным беспокойством: — Ты в порядке? Киваю, говорить не могу: слишком тяжело ещё дышится. А он тянет вдруг не обратно, к отряду, не туда, откуда подбираются пауки, а наоборот, вперёд. — Куда? — только и спрашиваю. — Сейчас закрываешь рот и делаешь, что я говорю, — велит, указывает мечом на огромные сплетения древесных корней в паре шагов: — Ползёшь туда и сидишь, пока я за тобой не вернусь. Я продолжаю глупо хлопать глазами, слишком медленно соображая, что он хочет просто куда-нибудь в безопасное место меня приткнуть, чтоб не мешалась под ногами. А он отпускает мою руку и толкает в спину. — Быстро! — рычит, и я улепётываю в указанное убежище, разве что не сверкая пятками: с таким лицом он пострашнее пауков, и спорить не захочешь. Послушно уползаю туда — почти буквально, приходится согнуться напополам, опуститься на колени и ползти, чтобы забраться как можно глубже. Усаживаюсь прямо на землю, отсюда ничего не видать, совсем, и меня не видно должно быть, наверное. Только звуки доносятся: возня, изредка — крики Торина, его пыхтение. Должен ведь был хоть кто-то увязаться и за ним. Но никого нет, я слышу только его, сражающегося с пауками. И мне отчаянно хочется выбраться отсюда, помочь ему, но как? Я ничего не могу, как и тогда, с орками, а ещё отчего-то хочется слепо слушаться его — он велел сидеть. И обещал за мной вернуться. Я обхватываю ладонями посох покрепче, чувствую пальцами руны, которые он вырезал. Король... Только ли король теперь для меня? Я переживаю за него, слушая, как он сражается с пауками, вздрагиваю от каждого звука, который вырывается из его рта. И вовсе не за короля этого без королевства я переживаю. За Торина боюсь, за этого вечно недовольного мужчину, который побежал следом отгонять от меня пауков. А он ведь просто не хочет потом тащить мою бездыханную тушу на собственном горбу, снова. Вот и всё. Где-то сверху вдруг раздаются другие звуки: стрелы, кто-то стреляет из лука, из нескольких луков даже. Спускается стремительно, тихо, только шелестя листвой — растущей и опавшей. Пауки взвизгивают один за другим, испуская дух, один шлепается кверху пузом прямо рядом с корнями, сквозь которые я пытаюсь разглядеть что-то. И его тушу и вижу, утыканную несколькими стрелами. И снова слышу возню, высокие мужские голоса, говорящие на наречии, которого я не знаю, голос Торина — слов не слышу, но он, кажется, вовсе не рад такой помощи. Снова возню, пытаюсь разглядеть, но не вижу совсем ничего, кроме дурацкого паука, продолжающего дергать одной из лап. Шаги, ещё что-то, снова возня... И вдруг Торин орёт диким зубром: — Останься с ней! Кому он кричит? Здесь нет своих рядом, мы же прилично убежали вперёд. Вдруг осеняет — хоббит! Его ведь среди остальных не было. Торин надеется, что он где-то рядом? Глупо же... Или нет? Что происходит там, снаружи, мать его?! Где-то ещё, тоже кажется, что совсем рядом, кричит тоже кто-то, я узнаю голос Кили, просящий помощи. Я дёргаюсь, подаюсь вперёд, собираясь плюнуть на всё и выбираться отсюда. Но вовремя одёргиваю себя: я ничем помочь не смогу. Сажусь обратно и думаю, изо всех сил пытаюсь соображать, как быть теперь, что делать. Сейчас, когда стихли шаги и возня вдалеке, там, откуда донёсся крик Кили, нужно быстро соображать и действительно делать хоть что-то. Увели его или он сам ушёл? Он велел ждать, говорил, что вернётся. А если его увели? До посинения ждать? Мои мысли прерывает вдруг хруст одной из веток совсем рядом, я выхватываю на этот раз кинжал, бесполезный теперь, конечно, особенно учитывая то, что я сижу тут, в корнях дерева в полном одиночестве. Но это не паук, это тихий шёпот над ухом, шёпот, в котором я узнаю хоббита: — Пойдем, вокруг уже никого нет. А Торин просил держаться рядом с тобой, — появляется рядом со мной будто из ниоткуда. — Как ты это?.. — начинаю вопрос, но он прикладывает палец к губам, пытаясь сделать строгое лицо. Ну, не хочешь, не говори. Я выбираюсь следом за ним прочь отсюда, вижу наконец трупы пауков. Изрезанные, утыканные стрелами. Но ни гномов, ни эльфов вокруг в самом деле не видно. И не слышно. Гляжу на хоббита вопросительно — дальше чего? Он только рукой машет, призывая идти за ним, вперёд. Спустя время, когда мы выбираемся туда, откуда становится видно тропу, останавливается, поясняет: — Я до этого места видел, куда их вели. Стоит, раздумывает чего-то, я жду. Раз уж взял на себя роль провожатого — давай, решай, чего нам дальше делать. Он решает валиться спать, вокруг темнеет с невероятной скоростью. Сам устраивается кое-как тут же, молча. И я следую его примеру, неудобно, холодно, но что ж поделать. Куда идти мы не знаем, что делать — тем более. Лучше всего просто взять и поспать. Наверное. Но уснуть я не могу, и даже не из-за тихого храпа хоббита, к храпу я уже почти привыкла. Не могу прогнать из головы все эти непрошенные мысли. И думаю, думаю без конца, о том, как презрительно Торин разговаривал со мной ещё там, дома у Бильбо. И как отчего-то вдруг понесся за мной, да не все ли равно ему? И снова заставляю себя думать, что это только оттого, что ему не хотелось тащить меня, бездыханную, как там... На собственном горбу. И ничего больше. Он король, я целитель. Так же, как раньше, почти всё на своих местах. Кроме слишком громко стучащего сердца в моей груди — лишь бы с ним всё было хорошо. Снова пытаюсь заснуть, а перед глазами только узоры на его руках, крепких, огромных. Моргаю часто-часто, не думай, не думай, просто спи. И не могу. Что-то вдруг привлекает моё внимание, едва заметное свечение рядом, я тяну туда руку, понимаю, что светятся руны на посохе. Холодным, синеватым светом. И светятся только с одной стороны, я усаживаюсь, принимаюсь вертеть палку, но свет плавно перетекает следом, оставаясь только с одной стороны. Или он светит в одном направлении? Поднимаюсь на ноги, делаю пару шагов вперёд, свет становится ярче, самую малость, но я точно это вижу. В голове проносятся слова Балина: "руны рода Дурина". И следом — мысль о том, что они могут привести меня к кому-то из этого рода. К Торину, они ведут меня к Торину, который вырезал их. Пялюсь на посох, как дура. Я совсем не уверена, ни в чём, кроме того, что нужно растолкать хоббита и идти туда, куда указывает этот свет. Прямо сейчас. Не понимаю, почему, но я должна идти, я чувствую. Толкаю Бильбо, он нехотя просыпается, я сыплю на него бессвязно: — Руны, Бильбо, руны! Ты понимаешь? Смотри, светятся же. Мы должны идти, прямо сейчас, Бильбо, пожалуйста, просыпайся, пойдем, надо идти. Бильбо! Идём. Он потирает глаза, я уже шагаю прочь. Мы не разводили костра, даже вещи толком не раскладывали и не ели. Давай, ну, поднимайся, иди за мной, тебе же Торин велел, ты же мужик. Или чего он там себе думал вечером... Теперь поведу я. Мы выходим на поляну, она едва угадывается в светлеющей с рассветом темноте. Посох теперь светит слабее, Бэггинс, зевая, послушно топает за мной, а я трясу дурацкую меркнущую палку. Вела ведь, ну вела же. Я не могла ошибиться, почему же теперь всё исчезает! И вдруг, когда от света рун остаётся лишь жалкое подобие, на поляне образуется светящийся коридор. — Светлячки! — вскрикиваю радостно, шагаю вперёд, оборачиваюсь: удостовериться, что хоббит идёт следом. Он почти спит на ходу, но честно бредёт за мной. А я прибавляю шагу, почти бегу. Я должна идти, как бы ни хотелось спать, есть, вот прямо сейчас я должна просто топать вперёд, пока не упаду, пока они светят, пока указывают мне дорогу. Пока ты указываешь мне её. Сжимаю посох до боли в руках и иду, иду дальше, не разбирая пути, не понимая, куда иду, слепо веря светящимся тушкам. Бильбо спрашивает что-то, но я только отмахиваюсь: нужно идти, ты не понимаешь, не поймёшь. Светлячки меркнут по мере того, как светлеет лес вокруг, я иду ещё быстрее, понимаю, что уже в самом деле бегу, несусь, надеясь выбраться туда, куда они ведут нас, до того, как исчезнут окончательно. Но не выходит, едва мы ступаем на тропу, всё пропадает: и светлячки, и свет рун — я резко останавливаюсь, заставляя запыхавшегося хоббита врезаться в мою собственную спину. Оборачиваюсь, но его не вижу, только слышу громкое дыхание. — Бильбо? — зову несмело. — Я здесь, — отзывается, кажется, прямо передо мной, но я не вижу его. И добавляет тихонько: — Ты вперёд вглядись. Внимаю его просьбе, смотрю, там, далеко впереди виднеются высокие ворота прямо в скале. — Эльфы, — выдыхаю. - Именно. Добежала, теперь чего делать будешь? Выдерживает паузу, думает, и я думаю. А подумав, достаточно быстро, чтобы понять, говорю: — У нас много вариантов? Я невидимой становиться не умею, так что шагай за мной, соображать будем на ходу. И, не дожидаясь его ответа, иду вперёд, прямо по тропе, одной рукой удерживаю посох, другой то и дело хватаюсь за кинжал на поясе. Конечно же, и минуты не проходит перед тем, как первая стрела утыкается острием в землю, в сантиметре от места, куда я ступаю. Но я делаю ещё один уверенный шаг, обходя её, в полуметре от меня прилетает ещё одна. Оборачиваюсь — удостовериться, что хоббита не видно. А когда вновь смотрю вперёд, в нескольких шагах от меня стоит эльф в доспехах. Говорит что-то быстро, я не понимаю, сзади крепко сжимают плечи, отбирают вещи из рук, мешок тоже, ведут вперёд, по тропе. Проводят через ворота, по длинному коридору, молчат. Я прислушиваюсь: шагает ли хоббит следом? Не понимаю. Ведут, продолжая с двух сторон держать меня крепкими ладонями за плечи, по лестницам, а я только бросаю бесконечные взгляды на посох — его теперь несёт эльф, что шагает передо мной — смотрю — не светятся ли снова руны. И они светятся, подбадривая, подсказывая, что пусть так, но я движусь в верном направлении. Выдыхаю на ходу, плевать как, я должна быть рядом с ним. Они выводят меня в небольшой зал, я оглядываюсь, вижу вокруг решётки. Из-за одной появляется знакомое лицо — Фили. Мрачный, без улыбки. Глядит на меня, потом чуть дальше. И я смотрю вперёд — перед взором появляется женщина эльф. Длинные рыжие волосы удерживают три косы, в глазах играет странный, непонятный огонёк. Прямая как палка и длинная, как деревья в том лесу, из которого я выбралась. Вместе с хоббитом, надеюсь. Она говорит что-то, всё на том же наречии, которого я не знаю. Ей отвечают те, что притащили меня. Отдают ей мои вещи. Мешок она игнорирует, а посох берёт обеими руками, внимательно вглядываясь в руны. И отвечает вдруг на всеобщем, глядя на меня зелёными глазами: — Держите её здесь, не отпускайте. Должно быть, она одна из гномов. Я сейчас вернусь. Быстрым шагом она устремляется вверх по лестнице. А сзади хватку чуть ослабляют, позволяя согнуться так, чтобы хотя бы больно не было. Я поджимаю губы — не натворила ли беды? Не сделала ли хуже, обнаружив себя? Да нет, не могла ведь. А она возвращается быстрее, чем я могу предположить, кажется, велит отпустить на незнакомом языке — я только догадываюсь, потому что меня в самом деле отпускают. — Иди за мной, — строго велит женщина, но я не чувствую никакой опасности. Даже враждебности особой нет от неё, я понимаю, что она только исполняет приказы. Приказы откуда-то свыше. Она ведёт меня снова по лестницам, бесконечным коридорам, переходам, я едва поспеваю за ней, длинноногой. И останавливаюсь вслед за ней на небольшой площадке, как будто подвешенной над пропастью. Однако, хорошенько порадоваться тому, что избавилась от страха высоты, я не успеваю. Всё внимание занимают странный трон посереди этого пятака и тот, кто восседает на нём, подергивая ногой, закинутой на другую, уложив поудобнее руки. Длинные белые волосы украшены нелепой короной, будто смастерённой из веток, толстые, неожиданно тёмные брови сведены, придавая лицу скучающий вид. А само лицо прекрасно. Но только с одной стороны, той, что боком повёрнута, будто по наитию, ко мне. С другой оно изуродовано жутким шрамом от опалённой, кажется, кожи, на глазу бельмо, выглядит ужасно. Эльфийка останавливается передо мной, говорит что-то на родном языке. Отходит в тень и позволяет своему королю — я так понимаю, что это король, по её учтивому поклону — взглянуть на меня. И он глядит так же: томно, с какой-то невозможной тоской. — Кто ты такая? — спрашивает, отворачиваясь, глядя перед собой. Я молчу, молчу просто потому, что не представляю, что ему ответить. — Ты направлялась вместе с гномами в Эребор, — констатирует. Мужик, да ты просто гений. Уж если твоя стражница догадалась по посоху, который у меня отобрали, то тебе просто стыдно было бы не понять этого. И я продолжаю молчать. А он снова говорит, лениво, с явной скукой в голосе: — Но они тебя бросили. Бросили совсем одну, в лесу, полном пауков. Обрекли на смерть. Вдруг смотрит прямо мне в глаза: — Куда вы направлялись? Какая у вас цель? — допытывается. А я только продолжаю на него смотреть. Молча. Чего ты ждёшь-то? Не дождёшься, хоть пытай. Я ведь и сама слишком мало знаю, чтобы ещё и рассказывать кому ни попадя. Но он ждёт, ждёт моего ответа, ждёт, что я сломаюсь под пронзительным взглядом голубых глаз, почти таких же ярких, как у Гэндальфа. Не дождёшься, я его выдержала, что мне теперь ты. И я молчу, молчу каждую секунду, что эльф ждёт моего ответа. Он злится, я вижу, но продолжаю молчать. Выпаливает вдруг: — Они бросили тебя, чтобы тебя сожрали пауки. Зачем ты им вообще нужна? Он приподнимается, намереваясь встать, пытается заставить меня говорить, пытается разозлить: — Слабая девчонка из отряда гномов... Таскала за ними одеяла? — усмехается. Я не выдерживаю, огрызаюсь: — Может, и одеяла таскала. Заодно ранки лечила. Знаешь, царапинки, хворь какую лёгкую. — Он глядит на меня удивленно, я продолжаю: — Диарею, дыры в мордах, — намекаю изо всех сил. Понимаешь, да, к чему веду? Он понимает, меняется в лице, пытается скрыть удивление. Вполне возможно даже, что изуродованную половину лица он скрывает от остальных, я много слышала об эльфийской магии, она способна на подобное. Странно только, что по-настоящему восстановить не смогли. Он взмахивает рукой, облачённой в широкий рукав, меня снова скручивают. Приближается, легко и грациозно спустившись со своего трона, останавливается в сантиметре, наклоняется, заглядывая мне в лицо: — Вы, упёртые гномы... — ведёт подбородком в сторону, исправляется: — И не гномы тоже, ради своего короля без горы на всё готовы, да? Посмотрим, может быть, сотня лет в темнице, сто лет, которые для меня пронесутся как миг, а ты превратишься в груду гниющих костей, развяжут ему язык. Уведите её, — приказывает. В светлых глазах полыхает опасный огонёк, но тебе не напугать меня, эльфийское величество. И я почти улыбаюсь, когда меня снова ведут, придерживая за плечи, по лестницам вниз. Но не вижу его нигде, здесь всего пара решёток, я вглядываюсь в темноту за той, мимо которой меня проводят, и никого, совсем никого не вижу. Неужели обманул этот обиженный идиот? Просто пытался заставить меня говорить... Меня заталкивают внутрь, со скрипом закрывают за спиной узорчатую решётку, громко клацает замок. Я слышу удаляющиеся шаги стражников. И только когда они уходят достаточно далеко, позволяю себе упереться лбом в прохладную стену, не сдерживая потока брани: — Демоны бы побрали всех этих королей! Кругом одним короли, у каждого амбиций — задом жуй. Иэгэн, ваше величество, знал бы ты, насколько ты в своём уме... Был, — добавляю печально, сейчас я могу позволить себе свою тоску. Я говорю в никуда, сама себе, не в силах сдержать горькие слова. Я скучаю по нему, правда. У него не было этих замашек сумасшедшего. Но вдруг из соседней камеры, где, как я решила, никого нет, доносится заданный недовольным голосом вопрос. Не вопрос даже, почти утверждение, недовольное, строгое, до боли знакомым тоном: — Ты любила его? Стукаюсь лбом о ту же стену от неожиданности и даже ответить не могу. Любила? Глупости. Конечно же, нет. Может быть, была влюблена. Может быть, хотела большего, но понимала, насколько это невозможно. Так же, как понимаю теперь. Так же, как чувствую теперь. Ты лишь король, я лишь твой хранитель. И никто не позволит большего, как бы мне ни хотелось, ты сам не позволишь, не спрашивай, не заставляй об этом думать. Но я думаю, несмотря ни на что, я думаю о нём, сидящем, стоящем за стеной, так близко. И так далеко.