Выше неба

Гномы разбирают свои сваленные в кучу вещи, я жду. Лезть ещё в эту толпу, я, между прочим, до сих пор очень зла на некоторых. Некоторых, которые не торопятся извиняться, хотя это именно я вытащила наши задницы из темниц. Некоторых, которые теперь только свои недовольные взгляды бросают. Топай, куда я велела вечером. Ещё и голова гудит, во рту будто кошки... Фу. Честно говоря, я бы с радостью поспала ещё несколько часов, пусть даже на той каменной лавке. Хватило же ума отказаться от постели. С подушкой, ох. Когда гномы разбредаются по сторонам под неспешную речь Трандуила о том, что он из собственной щедрости и великодушия позволит нам на плотах добраться до Эсгарота, озёрного города, и даже выделит нам в сопровождение несколько своих подданных. Ну как же, в сопровождение, так и говори, хитрая рожа, целая теперь, так и говори — следить, чтоб убрались подальше. Однако я вполне довольна тем, что одной из тех, кого он отправляет с нами, оказывается Тауриэль, капитан эльфийской стражи. Экая честь. В самом деле, я довольна совершенно не из-за того, что теперь рядом есть кто-то, кто, кажется более вменяемым, а тем, что теперь в отряде, пусть и ненадолго, пусть хоть так, оказывается ещё одна женщина. Этак у гномьего короля не только борода будет сожрана, ещё и глаз задёргается. Нас выводят на пристань, здесь ждут плоты — на каждом по эльфу в доспехах и с длинными шестами, чтобы управлять посудиной. Первой спускается Тауриэль, потом Торин, за ним Кили и Фили, добрая половина гномов. Стражница велит отчаливать, эльф толкается от пристани, а я спускаюсь на второй плот следом за Двалином и Балином, последний галантно подаёт мне руку. На одно мгновение я допускаю мысль о разительной разнице между ним и его сородичем темноволосым, вздыхаю тяжело. Встряхиваю распущенными волосами — нечего тут. Он всё сказал, что хотел, я тоже. Получу своё, и пусть все вместе хоть закопаются в своей горе. Покачиваюсь слегка из стороны в сторону, изредка поглядывая вперёд, на плот, что идёт впереди, на то, что перед ним. Только какая-то бесконечная река, не быстрая и не медленная, и её пологие берега. Эльфы лениво толкаются своими шестами, довольно скоро мы оказываемся вне владений эльфов, проплываем мимо ворот, на мосту над нами расхаживают из стороны в сторону несколько стражников. И пару часов я чувствую себя какой-то медузой в нигде, мерно покачиваясь на плоту. Может, уже хоть половину пути преодолели, а... Я поворачиваюсь к Балину, чтобы спросить, но сделать этого не успеваю, дёргаясь от злобного рыка, доносящегося с берегов. Там из-за деревьев, из-за высоких кустарников, окружающих берега, выскакивают, выбегают орки с перекошенными лицами, размахивая оружием. Да твою ж! Мимо проносится со свистом стрела, кто-то, крепко обхватив мою голову, пригибает лицом к плоту, отпускает, я выпрямляюсь, перехватываю посох поудобнее. Как будто он мне сейчас поможет. Бросаю быстрый взгляд на тех, кто впереди, кажется, там все целы. Пока что. Поворачиваюсь обратно и прямо перед носом обнаруживаю скалящуюся морду, вскрикиваю от неожиданности, толкаю орка посохом, за его спиной Двалин древком топора резко стукает в голову гада, тот пошатывается, падает в воду, уцепившись в мой посох. Меня тянет в сторону вместе с накренившимся плотом, я только секунду раздумываю, отпускаю. Именно так, в задницу эту палку вместе с Торином. Пальцами нащупываю кинжал на поясе, гляжу вперёд, там на ветвях накренившегося дерева повис ещё один орк, ожидая момента, чтобы спрыгнуть на наш плот. В лицо брызгает вода, бедняга, ты, видать, плохо знаешь Двалина. А гномы двигаются даже в таком ограниченном пространстве удивительно слаженно; орк спрыгивает на плот, Бомбур толкает его колышущимся пузом, Бофур с довольной ухмылкой заносит кинжал, Бифур ногой сталкивает тело в воду. И снова брызги, я хватаюсь руками за кого-то одной рукой, рукавом другой вытираю лицо. Снова смотрю вперёд, вглядываюсь, вижу быстрые, лёгкие движения на одном из берегов — это не орки. Но мне нужно увидеть, что происходит на плоту перед нами, уж как бы зла я ни была, подохнуть сегодня я никому из своих не позволю. Краем глаза замечаю светловолосого эльфа, напоминающего лицом Трандуила, стараюсь не обращать внимания, переживаю за Нори, который машет ножами перед носом орка, спрыгнувшего впереди. На берегах идёт своя битва, эльфы там заносят мечи снова и снова, стреляют из луков, быстро, красиво. Снова смотрю вперёд, буквально качусь кубарем, когда ещё один спрыгивает с ветвей на наш плот, хватаюсь за протянутую кем-то руку, чтобы не нырнуть, подтягиваюсь, передо мной орк, чувствую, как легко приземляются прямо за спиной. И никаких крыльев не надо, дурацкие эльфы! Орк, на которого я неумело замахиваюсь ножом, падает в воду, из глазницы торчит длинная стрела, поворачиваюсь, но эльф снова прыгает — теперь на другой берег. Что впереди, я должна увидеть, что впереди. Пожалуйста, пусть все будут целы. Но я слышу вскрик. Вижу, как падает Кили, как удерживают его другие, стрелу в его бедре. Орки, ныряющие с берегов прямо в воду, отрезая нас, мешают разглядеть, пустите, я должна помочь! Но я не вижу, кто-то держит за предплечье, дёргает, размахивая мечом, я и сама машу кинжалом, стараюсь удержать равновесие, когда плот под ногами врезается в берег от натиска орков, снова гляжу вперёд, но не вижу остальных, прячусь за широкую спину Двалина от нападающих, приседаю, уворачиваясь от удара ещё одного орка; с берегов летят эльфийские стрелы, уродливые твари падают один за другим в воду, освобождая нам путь; эльф с шестом толкается с силой, я снова качаюсь, хватаюсь за чей-то намокший рукав и позволяю себе вздохнуть поглубже, когда слышу желанное: — Кажется, оторвались! Но всё равно не могу унять трепет в груди: я не вижу тех, кто был перед нами. А эльф, кажется, ещё медленнее двигает теперь, ну давай, ты же не ранен, мы должны их догнать. И мы догоняем. Всматриваюсь, но ещё ничего толком не видно: мы слишком далеко, только плот с толпой на нём и видно. Уже и Двалин не выдерживает: — Ты быстрее можешь, нет? Помочь, что ли? — подгоняет эльфа. Тот толкается сильнее, спереди доносятся крики. И радоваться я не могу, когда мы наконец приближаемся. Потому что вижу теперь, как корчится там, полулёжа, Кили, как пыхтит над ним Тауриэль, вижу перекошенные лица гномов. — Илида! — кричит Фили, заметив меня, машет обеими руками, чтобы поскорее приблизились. Медлительному ушастому хочется дать подзатыльник, из-за него мы теряем время. Плоты стукаются краями, меня поддерживают сзади, тянут руки спереди, когда я шагаю с одного на другой. Тауриэль сидит, согнувшись в три погибели, закрыв глаза бубнит какие-то эльфийские заклинания, но это явно не помогает. Они все смотрят, но я замечаю только взгляд синих глаз, теперь не такой озлобленный, почти просящий. Ни к чему, я и без твоих просьб сделаю, что смогу. Опускаюсь рядом с эльфийкой, морщусь, когда вижу под разорванной брючиной чернеющую рану. Стрелу она, я полагаю, достала. Но там наверняка яд. И я не уверена, что смогу справиться с ним. Убираю её руки, напряжённо удерживающие ногу гнома, касаюсь сама. Но не могу, меня отталкивает вдруг, будто огромной волной, я отшатываюсь, падаю, не в силах удержать равновесие, хотя плот идёт ровно, тут же накатывает невозможная слабость, я только слышу теперь: — Кажется, ему легче. Я хочу подняться, поглядеть, насколько легче, но не могу: я отвыкла от этой слабости. Яд оказался сильнее, чем я думала, слишком много сил ушло. Ещё и в никуда. Обидно, а я даже отключиться не могу, чувствую, как кто-то приподнимает мою голову, подкладывает что-то мягкое под затылок; в руки что-то пихают — обхватываю бездумно. Мокрое дерево, только наощупь, пальцами я узнаю охранные руны. Слышу едва-едва: — Спасибо. Наверное, кажется. С чего бы... И так убаюкивающе качает вода меня вместе с плотом, так хочется унестись в темноту, чтобы восстановиться, но не выходит, я могу только валяться, распластавшись, и слышать, как бьётся река о плот. Спустя время немного прихожу в себя, приоткрываю слипающиеся глаза, вокруг сплошной туман, но я и не вперёд смотрю, а туда, откуда мы приплыли. — Кто такие, зачем явились? — раздаётся сонный голос где-то в стороне. Тауриэль начинает говорить, но, не закончив и слова, резко замолкает, будто ей на ногу наступили. И я узнаю голос Балина, осторожный, вкрадчивый: — Мы торговцы, милейший, явились из-за гор в ваш чудесный город, но видите ли, какая беда, по пути на нас напали, ограбили... Его речь угрюмо подхватывает Торин: — Оставили ни с чем, ещё и наших ранили. А, значит, надо изображать, что мне так же плохо, как Кили. Я не умею так кряхтеть! Теперь и эльфийке дают сказать: — Мы помогли им отбиться, из наших земель доставили сюда, нам нужно в гномий квартал. — Это там, проваливайте. Зайдёте потом в ратушу, доложитесь. И плот снова начинает покачиваться, медленно и осторожно двигаясь куда-то вперёд. Вскоре ударяется о пристань, я приподнимаюсь — ноги ватные, в голове пустота. Что ж там за яд такой в ноге гнома... Кили приподнимают сзади, с пристани ухватывают, облокачивают на себя Фили и Оин. Мне приходится самой, только со спины подталкивают осторожно. Торин чуть в стороне оглядывается на рыбаков, кучкующихся на самом краю пристани, подзывает Балина, кивает в ту сторону, говорит чего-то про лодку. Потом поворачивается к Оину: — Ты останешься с Кили. Раз уж эти две не справились, попробуй ты помочь. Оин кивает, а вот раненый совсем оставаться не хочет: — Я иду с вами! — вскрикивает, стараясь принять нормальное положение, но ему даже на ногу не встать как следует. — Ты никуда не идёшь. Пока что. Ты будешь тормозить отряд, придёшь в себя и догонишь. — Я должен быть там, когда откроется дверь! Торин делает шаг к нему, обхватывает ладонью за шею и убеждает негромко остаться и отдохнуть. Теперь племянник не отвечает, но по лицу и так понятно, насколько ему обидно. — Дядя! — вмешивается вдруг Фили, заступаясь за брата. — Мы выросли на рассказах о горе, на твоих рассказах, ты не можешь отнять у него мечту! — Фили, — устало пытается отмахнуться Торин. — Я сам понесу его, если придётся! — Однажды ты станешь королём и поймёшь, — сурово отзывается. — Мы не можем ставить под угрозу весь поход из-за одного гнома. Даже если он родня. Сверкает глазами на племянников: одного, поджавшего губы, другого, расстроенно отворачивающегося от лекаря. Фили шумно выдыхает и заявляет, что и сам тогда останется. — Не говори глупостей, твоё место в отряде. — Моё место рядом с братом, — огрызается негромко, давая понять, что это последнее слово. Торин только отворачивается, хмурясь. С конца пристани возвращается Балин с довольной улыбкой, говорит, что ему удалось добыть лодку, я перешагиваю поближе к отряду, но и мне достаётся гневный взгляд: — Ты пригодишься здесь больше, — и заявляет тут же остальным: — У вас полчаса на отдых. После этого отплываем. Я пожимаю плечами — какая, в общем-то, мне теперь разница. Да и спорить никаких сил нет. Поэтому плетусь себе вяло вслед за Оином и Фили, помогающим раненому кое-как двигаться, рядом со мной легко шагает Тауриэль. — Тебе разве не нужно возвращаться? — спрашиваю тихонько, не глядя на неё. — Я хочу помочь ему. Помогать в доме, в окнах которого горит свет, ей будет ох, как неудобно. Оин несколько раз стучит кулаком в дверь, нам открывают. Без лишних объяснений гномы просят помощи, выставляя Кили вперёд, да хозяин дома и сам не особо лезет с расспросами, пропускает их, нас, с удивлением и недоверием косясь на пригибающуюся Тауриэль. Внутри мужчина указывает на небольшую кушетку; Кили шипит от боли, когда его аккуратно пытаются уложить, ему снова становится хуже. Эльфийка кидается к нему, опускается рядом на колени, касается лба, сама смотрит на рану, шепчет чего-то. Я плюхаюсь на ближайший стул, что стоит возле стены, всё равно больше ничего не могу пока: если дёрнусь помогать — будет два еле живых тела вместо одного. Фили зовёт брата, я гляжу то на него, то на второго исподтишка. Кто бы мог подумать вообще, что эти двое — братья, я ж поначалу думала друзья просто. Но нет, они вечно рядом, друг за друга горой. И досталось же им счастье в лице такого дядюшки... Оин склоняется над раненной ногой сородича, цокает языком и хмурится. Проходит не меньше часа в таком сумбуре, Тауриэль шепчет свои заклинания, всё больше склоняясь над гномом. Он спит, то и дело постанывая. Я недавно тоже так хотела одного вылечить и вылечила. На свою голову. Но Кили не Торин, совсем. Нет на его плечах этой тяжести, этого груза ответственности. — Ну чего ты, а? Чего, ну должно же быть хоть что-то, ты скажи, может тебе помочь как? — завывает вдруг Фили, продолжая носиться вокруг младшего, обращается к эльфийке, с полным отчаяния лицом продолжающей пытаться сделать хоть что-нибудь. Она думает. Шепчет, держит гнома за ногу длинными пальцами и думает, пытается сообразить. Что-то и в самом деле есть, это видно по её глазам, просто она сама слишком редко с этим сталкивалась. — Ацелас, — выдаёт наконец едва слышно, неуверенно. — Аце-что? — Фили явно не знает, о чём речь. Она поворачивается, бросает на него короткий гневный взгляд. И я понимаю, в чём дело — что-то произошло там, в эльфийских темницах, ей не просто хочется помочь Кили, он небезразличен эльфийской стражнице. Знала бы ты, как я хочу тебе помочь, но я в этом мире почти бесполезна, прости. — Зелёное жужмо, — поясняет она светловолосому гному, озадаченно глядящему на неё, — с мелкими белыми цветами. Он должен расти здесь, где-то рядом. Быстрее! Подтверждая её слова о том, что шевелиться надо быстрее, Кили вдруг выгибается на кушетке, ему становится ещё хуже, кожа вся серая, и чернота под руками Тауриэль всё расползается. — Жужмо, — почесывая затылок, растерянно повторяет Фили, скидывая у двери мешки — свой и брата — выбегает за дверь. Она снова склоняется над другим, Оин пытается убрать её руки от раны, намереваясь намазать чем-то бедро Кили. Та только шлёпает его по ладоням — уйди. Уж если она не справляется, чем помогут твои мазюкалки. Я тяжело вздыхаю: несколько лет назад с такой раной я бы расправилась за секунду, причем ещё там, на реке. И, наверное, только теперь в полной мере осознаю, насколько мне не хватает полной силы, позволяющей не только... Как же там. Бородавки козлам заговаривать. Ну да. Этим, собственно, я и занималась последние годы. Прикрываю глаза: как же, как же избавиться уже от этого бесконечного желания жалеть себя. Ответ приходит сам собой — я вспоминаю видение, что явилось мне в Ривенделле. И становится невыносимо горько оттого, что я не знаю, как избежать этого, как спасти их, если видение вдруг окажется явью. Входная дверь хлопает, в дом вбегает Фили, запыханный, раскрасневшийся. В руках держит целую охапку самых разных травок и цветов. Поясняет, что розовые цветочки это, между прочим, почти белые, а жёлтых на всякий случай нарвал, ну вдруг пригодятся. И что такое это жужмо он знать не знает, притащил всё зелёное, что нашёл по пути. Тауриэль одним быстрым движением выпрямляется, поднимается на полусогнутые, подскакивает к нему, вырывает из рук белоснежные цветы, поворачивается к хозяину дома, стоящему в проходе, просит кипятка. Он удаляется в кухню, она мнет цветы в руках. Когда мужчина возвращается с кружкой, эльфийка выхватывает её из его рук. Осторожно опускает туда цветы, хозяин дома тянет ложку, которую захватил на всякий случай. Кивнув, стражница забирает и её, топит деревянным прибором цветы в горячей воде, выжидает с минуту, со стуком поставив кружку на столик. Глядит туда, сведя тонкие брови, боится. Боится, что и это не поможет. — Держите его, — бросает гномам, вылавливая ацелас из кипятка. Те кидаются к Кили, он продолжает кряхтеть, корчиться на кушетке. Хватают его за плечи, за здоровую ногу, прижимают всем весом. Я сижу, наблюдаю. Я не могу помочь, я не знаю, как. Она отжимает цветы, быстро и грациозно разворачивается, в одно движение оказывается рядом с кушеткой, вновь опускается на колени, шлёпает ацелас прямо на рану; Кили кричит. Тауриэль держит раненую ногу, читает свои заклинания в полный голос теперь, а по моей коже бегут мурашки. Ты сможешь, ты сможешь. Но она не может, всё громче, нараспев повторяет на родном языке что-то, но не выходит, она почти кричит, и гном дерёт глотку вместе с ней, пытаясь вырваться из крепкой хватки остальных. По суровому лицу стражницы текут слёзы: у неё не выходит, не хватает сил. И я поднимаюсь с места, я должна, выбора больше нет. Пусть я свалюсь тут же, пусть меня оставляют. Слабость отступает перед напором волны адреналина в крови, и снова чувствуется сила, текущая к пальцам со всего тела. Медленно, со страхом я приближаюсь к ним, собственное дыхание кажется мне невыносимо громким. Я боюсь, боюсь снова не справиться. Но я должна попытаться вместе с ней, отчего-то мне кажется это правильным. Не убираю, не отталкиваю её прохладные руки в этот раз, накрываю их своими ладонями, пропускаю тепло к пальцам. И чувствую её силу, удерживающую, забирающую на себя то, что отшвырнуло меня на реке. Она вытягивает яд, но рану затянуть не может, вот в чём дело. Ничего, это могу я. И понимая, что с её помощью точно справлюсь теперь, смелее касаюсь пальцами ледяной кожи, втискивая их между длинными эльфийскими, она поёт заклинание ещё громче, а Кили вдруг перестаёт кричать. Я отшатываюсь, ищу, обо что опереться, чтобы не рухнуть сразу же, но не чувствую слабости большей, чем была до того. Фили охает, Тауриэль неожиданно громко шмыгает носом, а я улыбаюсь — получилось, у нас получилось. Они все теперь улыбаются, не позволяя мне полностью погрузиться в мысли о том, что это было. Из-за помощи эльфийской магии? Ведь не может же быть такого, чтобы вдруг, откуда ни возьмись, вернулась моя собственная хотя бы наполовину. Я слишком привыкла к тому мизеру, который у меня оставался. А гномы всё радуются, переводя взгляд с меня на неё, взгляд, полный благодарности. Под разорванной штаниной темноволосого гнома теперь совсем здоровая нога, он приподнимается на локтях, глядит озадаченно сначала на собственное бедро, следом — на Тауриэль. Ну, теперь, может быть, мы даже успеем нагнать остальных к рассвету.