Выше неба

Люди кричат, они видят, невозможно не замечать эту громадину даже в непросветной черноте ночного неба. Он огромен, кружит над городом, стремительно пикирует, складывая крылья, опускается ниже. Озлобленный, жуткий рык разносится вокруг, невозможно громкий, даже отсюда слышно, как будто не там, а над нашими головами кружит. Разворачивается над окраиной, я вижу, как там, под ним, разбегаются в стороны, прыгают прямо в воду, когда чудовище зависает на высоте, лениво обмахиваясь огромными крыльями. Отсюда видно, как светится с каждым вздохом все сильнее его брюхо, длинная шея. От жара светится. И дракон выдыхает, пышет пламенем на дома, устремляясь вперёд, оставляя за собой огромную огненную прореху, разделяя город страшной чертой на две части. Теперь и мы до конца понимаем, что происходит, одновременно. Фили орёт вдруг не своим голосом про дракона, Кили поддерживает, вопит, подрываясь вдруг прочь с лодки: — Тауриэ-эль! Оин удерживает его прямо за шкирку одной рукой, не позволяя сигануть в ледяную воду, свободной разворачивает лодку, Фили помогает ему, глядя широко распахнутыми глазами вверх, туда, где снова собирается изрыгнуть пламя Смауг. Мы возвращаемся, и никто не спорит, только Кили подгоняет, отнимает весло у Оина, сам садится, ругается, принимаясь грести. В свете пожара, которым, когда мы приближаемся, занимается уже добрая половина города, я вижу, как блестит пролетающая наверху туша дракона, беспорядочно утыканная крупными драгоценными камнями. Всюду гудит огонь, Фили не решается подплывать ближе, между нами и городом остаётся ещё расстояние, но даже здесь чувствуется страшный жар. Гномы ведут лодку вдоль города, Кили продолжает выкрикивать имя эльфийки, надеясь, что она услышит, отзовётся. Всюду кричат, рыдают люди, кто-то сидит рядом с горящими домами, другие бегут, тащат раненных. Из-под завалов тоже кричат. Мне страшно, я чувствую холод, несмотря на огонь вокруг, но не из-за этого зрелища больше. Там, на горе, до сих пор виднеются огни, мне приходится вывернуть шею, чтобы увидеть. Только теперь я совсем не уверена, что это гномы их разожгли. И самые жуткие страхи вдруг кажутся явью. Трясу головой — я видела совсем другое. Заставляю себя верить, что они как-то спрятались, спаслись. Нужно скорее туда: городу, горожанам мы не поможем. Но Кили не даст повернуть теперь, и я понимаю его. Он тоже хочет спасти... Своё. Хоть сколько-то своё, дорогое. Она замечает нас на бегу, бежит быстро, красиво, на лице нет страха, только суровая решимость убежать от огня. Я видела, что делает драконий огонь с эльфами. Я вижу, что он делает теперь с людьми, с гномами, с целым городом. — Ближе нельзя! — Фили кричит, подведя лодку действительно максимально близко к берегу, ещё немного, и если дракон решит в следующий момент выдохнуть пламя в эту сторону — мы попросту сгорим. Кили тоже понимает это, приподнимается на качающейся лодке, разводит руки в стороны. Сначала чтобы удержать равновесие разводит, потом — чтобы показать, что он поймает её. Бесполезный, но такой очаровательный даже в такой обстановке жест. Я смотрю в небо, кричу вместо гнома: — Прыгай, быстрее! Там, на другом конце Эсгарота, Смауг разворачивается, явно намереваясь лететь теперь действительно в эту сторону. Тауриэль быстро оглядывается, не останавливается, только забирает чуть от края деревянного мостика: разбежаться. Прыгает, подогнув ноги, легко, удивительно легко приземляется в лодку, почти не раскачав её, и сама стоит твёрдо. Приседает, чтобы позволить Кили обнять себя, отвечает ему объятиями с горькой улыбкой. Оин и Фили гребут, как проклятые, унося нас подальше, а едва мы оказываемся на действительно безопасном расстоянии, мостик, с которого прыгнула эльфийка, обрушивается в воду, разнесённый в щепки горячей волной. Занимаются дома, что стоят рядом, люди продолжают бежать, сами по лодкам пихаются, сталкивают друг друга в воду, кричат, кричат страшно. Эти крики даже страшнее драконьего рыка. Дома обрушиваются, один за другим, выжранные пламенем изнутри, снаружи, насквозь. Остатки: балки, обгоревшая мебель, куски крыш — падают в воду. Брызги долетают даже до нас, жалкую лодчонку сильно раскачивают образовавшиеся волны, то и дело окатывая лицо прохладными каплями. Мне больно смотреть на страдания горожан, невозможно больно от осознания того, что я не могу помочь. Но я не могла бы, даже будь у меня крылья. Чего бы я сделала — головную боль дракону уняла? А там, в полыхающем уже, кажется, полностью городе, среди пламени кто-то взбирается, отсюда плохо видно, но я точно замечаю какое-то движение на высоченной колокольне. Дракон кружит над ней, рычит свирепо, так громко, что даже не разобрать его слов. Теперь камни в его пузе блестят ещё сильнее, от такого количества огня. Один, что крупнее других, я вижу даже отсюда, Оин тоже видит, кричит что-то про Аркенстон. Переливается всеми возможными цветами, притягивает взгляды гномов, всех троих. Я вижу, как в дракона летит стрела, с той самой колокольни, там человек пытается огромными стрелами достать огнедышащее чудовище. От отчаяния или глупости решился на такой шаг? Это ведь самоубийство. Стрела летит мимо. Следом — вторая, Смауг даже не замечает её, снова пышет, раскаляется, зависнув прямо над стрелком. Но тот пускает третью, и она попадает в камень, в этот огромный блестящий камень. Он россыпью блёсток осыпается вниз, в огонь, стрела проходит в образовавшуюся брешь в драконьей туше, погружается по самое оперение. Смауг взвывает, мечется, пытается выдохнуть, спалить всё, всех, кто остался, не может, складывает крылья вновь, теперь не для того, чтоб спикировать — чтобы упасть в собственное пламя. Прямо на колокольню и стрелка. Ты спас тех, кто сумел выжить до этого момента ценой жизни, стрелок. Под тяжестью дракона колокольня кренится, падает, опрокидывая вперёд себя гигантскую тушу; я отворачиваюсь. Огни на горе до сих пор горят, ещё дальше начинает светать. Горожане запомнят эту ночь ужасной. А я не знаю пока, какой она окажется для меня, я всё ещё надеюсь. На что? Гномы ведут лодку к суше торопливо, суетясь, Тауриэль уходит на берег, теперь без прощаний. Все слишком напряжены, всем страшно. Она остаётся там с людьми, часть из них тоже успела выбраться из озера. А мы плывем дальше, гномы наваливаются на вёсла, что есть мочи, стараясь быстрее, ещё быстрее вести лодку прочь, по озеру среди обломков и щепок, к реке, и дальше, как можно скорее. Всё равно слишком медленно, моё сердце стучит в тысячу раз быстрее, чем двигаются вёсла. Они молчат, им тоже страшно, тоже ведь понимают, что могло произойти там, в горе. Но говорить никому не хочется, зачем лишний раз говорить, если можно безмолвно верить до последнего. Кили открывает рот, поменявшись с Оином, отдыхает. Но всё равно ни слова произнести не может: если сказать сейчас, что всё хорошо, что они там живы и ждут нас, надежда растает, таким невероятным это покажется вслух. А так можно верить, глядеть, как слишком медленно проплывают мимо берега, и верить. Я вспоминаю свою злость вечернюю, когда играла с ними, её больше нет, есть только то же, что там, на вершине, куда принесли нас орлы — только свирепая решимость не позволять себе мыслей о его смерти. Каким бы уж рогатым ни был, я ведь признала именно в нём короля для себя. Не только короля, хоть это признавать не хочу до сих пор. И только сжимаю крепче, прижимаю к себе свой посох, не желая, чтобы это оставалось единственным воспоминанием. А несколько часов этого монотонного пути по тишине, кажется, в год растягивается, я не шевелюсь совсем, ноги затекают, приходится пересесть. Смотрю на воду, я не буду думать, ни о чём. Но не могу ведь. Фили переглядывается порой с Кили, они словно общаются без слов. И они тоже не могут его потерять, они все между собой связаны незримо. Оин хлопает сзади по плечу, предлагает флягу с водой, я отпиваю немного, возвращаю. Ничего не хочу, хочу, чтоб закончилась эта пытка на корыте. Бежать хочу, лететь, увидеть, что остальные живы. И она наконец-то заканчивается, когда впереди вырастает гора, уже так, что можно разглядеть гигантские статуи гномов в доспехах. Пожилой гном указывает рукой на берег, туда, где земля сменяется замшелыми камнями старой пристани, сквозь которые проросли примятые кем-то голые ветви кустарников. Фили с Кили поворачивают, гребут туда, становится видно и тропку, петляющую с пологого берега вверх, вперёд, исчезающую за подъемом. Из лодки выкатываемся буквально, кое-как придерживая мешки, бежим, словно наперегонки, тропка исчезает порой, Оин указывает дорогу, другие не знают. Замедляемся, только выбравшись на широкую дорогу, ведущую прямо к воротам. Которых нет, вместо них проход завален кое-как нагромождениями камней, высоко, словно стена. Я бегу за гномами, запыхавшаяся, вверх не смотрю специально, не хочу пока знать, пока есть последняя возможность хвататься за свою дурацкую надежду. Они останавливаются у самой стены, тут же сверху с тихим стуком о камни спускается верёвочная лестница. Только теперь задираю голову, выдыхаю. Глядит сверху сурово, рукой машет, кричит: — Фили, Кили, быстро наверх! Оин, шевелись! Здесь каждый меч на счету. Мне и не надо ни приветствий, ни приглашений. Мне хватает того, что вижу. Кили первым лезет, исчезает наверху, Фили мне кивает, лезь, мол, следующей. Послушно хватаюсь за перекладинки, лестница болтается от движений, я дрожу. Наверху Нори помогает перебраться на твёрдую поверхность бывшей галереи. Оказавшись ногами на твёрдом, кидаюсь прямо к нему, ошарашенному, с объятиями. — Эй, ну ты чего. Нормально всё, — бухтит, отбиваясь. Перестань, я хочу обнять хоть кого-то. Пока сюда забираются Оин и Фили, смотрю на них, на остальных. Уставшие, облачённые теперь не в походные тряпки — в доспехи. Кили пытается неуклюже дядю обнять, но тот отстраняет его, странный, ещё холоднее, чем обычно, взгляд полон какой-то тоскливой пустоты, я не узнаю его так же, как те, с кем явилась. — Идёмте, сыновья моей сестры, — говорит высокопарно, неискренне улыбаясь куда-то мимо племянников, — я покажу вам чертоги отцов, ваш дом. Пропускает их вперёд, Оин намерен остаться здесь: марш-бросок от реки его вымотал. Торин поворачивается слегка, на меня не смотрит, но говорит: — И ты, Илида, идём. Ты должна увидеть это. Он не в себе, я понимаю, чувствую, я вижу это. Не могу понять до конца, что это, но решаю разобраться позже, скидываю мешок, посох тоже оставляю здесь. Внутри красиво, очень. Огней немного, но это только добавляет таинственной величественности огромному залу, по которому безмолвно и медленно ведёт нас король. Сворачивает, идёт по коридору, выводит на каменную лестницу, ещё один переход, и мы оказываемся на внутренней галерее с полуразрушенными ограждениями. И всё равно, несмотря на заброшенность, на разруху вокруг, здесь непередаваемо, невозможно. Они, гномы, сделали всё это, и я гляжу, не в силах поверить, что такое возможно. Вверх, где уносятся в темноту сотни ступеней и переходов, вперёд, вниз. Дыхание перехватывает даже у меня: там внизу Смауг устроил своё логово, там устлано всё морем из монет, золота, драгоценных камней. Спускаюсь вслед за гномами, чуть отстаю, Кили и Фили восхищенно болтают, всю их печаль как рукой сняло. А моя лишь нарастает. Особенно, когда, оглядев с важным видом перед наследниками владения, Торин бросает взгляд на меня, отходит в сторону. — Мы нашли здесь кое-что, в награду тебе, ты заслужила, — отстранённо, без интереса говорит, протягивая мне длинную золотую палку, украшенную резьбой и большим камнем вверху. Тянет мне, и я почти понимаю теперь, отчего меня так коробит. — Бери, зачем тебе носиться с деревяшкой, эта из чистого золота. Деревяшка, вот как. Да ведь это ты та деревяшка, тот Торин, которого почему-то здесь теперь я почти не чувствую. Тот Торин, который сидел среди ночи в лесу и пыхтел, вырезая охранные руны на деревяшке. Для меня. А эта золотая гадость не для меня вовсе, это чтоб откупиться. Оплатить услуги лекаря, так выходит? Я тяну руку к посоху, вспоминаю вдруг. Кили и Фили отошли, разглядывают что-то ещё ниже теперь. И хватаюсь не за палку, а за руку, как он тогда... Давно. Не тяну, сама делаю шаг навстречу, вспоминай. Что с тобой, что тебя гложет. Это не болезнь, я не могу её вытянуть, не могу затянуть. Ну же, помоги мне. Он встряхивает головой, когда я ловлю его взгляд, считанные секунды глядит, заставляя меня распахнуть пошире глаза. Так же, пристально, заставляя не понимать, бояться, желать не взгляда вовсе. И тут же отводит взгляд, отступает назад. Как и тогда. Деревяшка, ты моя упрямая деревяшка. Будь по-твоему. — Не надо мне чистого золота. Меня устраивает моя деревяшка, я к ней привыкла и очень её люблю. Буркаю это вполголоса, не обращая внимания на его удивление и разворачиваюсь: я хочу прочь отсюда, туда, где есть воздух, к остальным. На одном дыхании поднимаюсь, почти бегу по переходам, понимаю, что свернула не туда, возвращаюсь, дурацкие коридоры! Перед глазами плывёт, но я не позволю себе большего, не позволю. Не из-за него, не из-за такого. Поднимаюсь на стену, ветер бьёт в лицо, помогает сдерживаться, сжимаю челюсти. Где-то далеко впереди едва виднеются огни, наверное, люди развели костры, те, кто выбрался живым из разрушенного озёрного города.