Выше неба

Усаживаюсь, теперь накормленная, рядом с Бильбо. Другие спать уходят, на стене остаются Бофур да Двалин с Балином — в дозоре. И хоббит в тени сидит, как днём сидел. Здесь, в свете больших костров по обе стороны от бывших ворот, я только теперь вижу огромные волдыри на его ступнях. Вздыхаю: ну чего ж молчал-то, я тут уже несколько часов без дела околачиваюсь, а ты сидишь, мнёшься. Ничего не говоря, приседаю на корточки рядом, касаюсь осторожно, чтобы не причинить боли. Ожоги сходят, он переводит дыхание. — Спасибо, — говорит, добавляет после паузы: — Мы и не ждали вас. Там такой пожар был ведь. Киваю: да, пожар. — А здесь что было? — спрашиваю. — Да чего было. Ужас и был. Я такого страху натерпелся, — взмахивает руками и дальше жестами сопровождает рассказ. — Они меня туда послали. Внутрь, я же вор, помнишь. Усмехается горько, продолжает: — Ну я и пошёл. Там дракон, сначала пугать пытался, я напугался, конечно. Я со страху не знал уже, что делать вообще, разговаривать с ним с какой-то дури начал, посмотреть, мол, пришёл на него. А он мне — смотри — и брюхо вывалил. А там камень этот, которым Торин всё грезил, прям в шкуре, мамочки! Смауг за мной погнался потом, хвостом машет, огнём дышит. Пятки мне, зараза... Я к нашим прорвался, а этот чешуйчатый психует уже страшно, не понравился ему запах мой, видите ли. Ну а потом по кузням бегали от него, гномы все придумывали чего-то, огонь везде, с ума сойти можно. А после этого вылетел. Прочь. Совсем, вылетел, рычал там. Про лодку нашу. Ну и всё, отсюда только и видно было, как он там Эсгарот... Того. — Того, — отзываюсь эхом. — Там много живых осталось, дракона везунчик какой-то прикончил. И сам прикончился... Мы молчим, уставившись в ограждение, это грустно. Просто грустно, такая усталая печаль одолевает и меня и хоббита. Решаюсь всё-таки спросить: — Бильбо, что с Торином? — Тоже заметила, да? Это его попустило уже! Он совсем не в себе был, как внутрь вошёл, ничего ему не надо, только золото. Он как про камень этот услышал, чуть с голыми руками его выковыривать не побежал: глаза дурные, усы шевелятся, не хуже дракона, честное слово! А потом Смауг все перед ним смеялся, хвастался камнем в пузе. Торин ведь этот свой Аркенстон больше всего хотел. Совсем сдурел, то вынуть, вот, рвался голыми руками, то орал носился. Собирался за драконом бежать, только б камень этот, тьфу. Действительно, тьфу. Спрашиваю, в какой момент короля "попустило". И Бильбо подтверждает мою догадку - выходит, что именно тогда, когда камень рассыпался. Проклятье? Значит, быстро гном в себя и не придёт, можно не ждать. Ещё сутки, как минимум, гадость из него лезть будет, о таких камнях я что-то читала. Давным-давно, когда только... Только в себя пришла. Чувствую, как слипаются глаза, зеваю. Нужно пойти поспать. Бильбо плетётся за мной, я спрашиваю у Бофура, куда можно упасть, он объясняет, где ночуют другие. Здесь, в каком-то зале, куда я выбредаю, всё пыльное, такое же позабытое. Но стоит какое-то подобие софы у стены, и я падаю на неё без мыслей в надежде на то, что и снов никаких не будет. Выспаться, я хочу выспаться, остальное подождёт, а нормальный сон я точно заслужила. Но я вижу сон. Вижу то, отчего хочется кричать, плакать, теперь как будто издалека, будто парю высоко. Но не могу ведь, мне отрезали мои крылья. Чувствую боль в лопатках, кричу беззвучно, глядя вниз, туда, где один стоит на коленях, падает, другой сверху, прямо на него, пронзённый стрелой. Не могу, не хочу видеть, но вижу, даже силясь зажмуриться, как и третьего настигает кривое лезвие. Открываю глаза — с галереи льётся утренний свет, серый, там пасмурно, снаружи. Я усаживаюсь, потянувшись, разминая затёкшие мышцы шеи. Прихожу немного в себя, оглядываюсь. Чихаю — тряпку бы сюда. Штук сорок. Вытереть всю пыль, вернуть нормальный вид. Всему... Поднимаюсь на ноги, бреду, не глядя, не знаю, куда. Что дальше? Зачем мне это видение, зачем? Уйди из моей головы. Я не смогу им помочь, я бесполезна буду совсем, если видение станет явью. Как бы ни хотела. Старик обещал мне вернуть желаемое за услугу. Ну вот же, я в Эреборе, приплелась сюда с гномами, всю свою жизнь перевернула с ног на голову. Жизнь! Жалкое подобие, что тогда, что теперь. Брожу из одного зала в другой, обхожу высокие колонны, ведя по прохладному камню ладонью. Как же я допустила эту слабость, как же перестать теперь думать? Король. Я зареклась однажды дела с королями иметь, это ничем хорошим не заканчивается. Он фыркнул бы себе в бороду — женщины. Да, слабые и недалёкие, готовые безоглядно влюбиться в первого встречного козла. Хочется есть, только я понятия не имею, где теперь искать кого-нибудь, у кого мог заваляться окорочок в кармане. Куда я вообще забрела, найти бы хоть на ту стену дорогу отсюда. С трудом, плутая, уходя не в тот коридор и возвратившись раз сто, я выбираюсь всё-таки. Замираю в тени — они все здесь. И все в доспехах, прилипли к ограждению, некоторые на камни, что под ногами валяются, забрались, чтобы повыше. Торин расхаживает за ними, рычит гневно: — Здесь ничего вашего нет! Снизу доносится высокий, но не менее властный женский голос: — Мой отец погиб, сражаясь с драконом, которого ты – ты! — натравил на мой город! — Где твоя хвалёная честь, Торин Дубощит? — вторит ей другой, мужской, знакомый мне голос, от которого веет прохладной тоской. Выбираюсь по краю, стараясь не привлекать внимания, вперёд, с угла выглядываю; они продолжают препираться. У ворот собралась огромная армия: эльфы, люди — каждый из оставшихся, кто может держать оружие. У меня громко стучит в ушах, но нет ведь, там были орки, не эльфы и не люди совсем. И всё равно становится страшно, вспотевшая ладонь скользит по камням, за которые я держусь. Гляжу на Торина, он кричит на женщину и Трандуила, нацелив лук под копыта оленя и лошади. Голову венчает угловатая корона, золотистые доспехи поблескивают в дневном свете, за спиной ниспадает тяжёлая синяя мантия. И даже такой, сумасшедший, не в себе, он заставляет трепетать, может, и я уже сошла с ума... Король вновь велит им уходить, кричит, что ничего они не получат, что они не стали помогать ему, когда его народ нуждался. Девушка с вызовом глядит на него, вверх, отвечает: — Одумайся, король под горой. Одумайся, помоги нам, мы не просим лишнего, из-за тебя дракон превратил наш город в ничто. Подумай ещё раз, чего ты хочешь — мира? Или Войны?! Торин не опускает лук. Балин шепчет, внизу не слышно, зато здесь — прекрасно. Шепчет, что против такой армии мы ничто, это даже не смешно. Король только глядит в сторону, куда-то за горизонт, он ждёт чего-то, я чувствую. Но и сама прошу безмолвно — одумайся. Я не в силах тебе помочь. Снова в мыслях проносится видение; они все теперь поворачиваются к горизонту, гномы, эльфы и люди внизу, а я смотрю на него, боюсь, отчаиваюсь, не имея возможности остановить это. И не смогу, я никак не смогу помочь, если то, что я видела, станет сбываться. Сунусь на поле битвы, чтобы излечить — меня убьют раньше, чем я доберусь до гномов, без крыльев я ничтожна в сражении. Я бы умерла за него, не думая, сама бы рванула вперёд. Да толку, я не смогу умереть за него... Поворачиваюсь туда же, гляжу снова, теперь там не горизонт. Там армия из-за холма выступает, армия невысоких крепких воинов. Вот, чего ты ждал. — Я хочу войны, — негромко отвечает он на тот вопрос, заставляя меня поморщиться. — Не ту войну ты выбираешь, Торин Дубощит! Этот голос, разносящийся на мили вокруг, усиленный магией, гневный, я тоже знаю. Гэндальф, явился. Магией... Меня осеняет вдруг, я вспоминаю библиотеку и полумрак, я осталась тогда с учителем, я что-то спрашивала. Он рассказывал мне о запретном ритуале, нас не учили ему особо, только рассказывали, потом, уже когда были крылья, рассказывали и жрецы. Я знаю теперь, что делать. Гэндальф говорит что-то, убеждает всех этих королей остановиться, не сражаться между собой, предупреждает о легионах орков, я почти не слушаю: вспоминаю лихорадочно. Это всегда оставалось крайней мерой, самой крайней, уже за чертой. Но разве же сейчас не подходящий случай? Я не знаю, сработает ли он, не представляю, хватит ли у меня сил, получится ли вообще хоть что-то. Но об этом не думаю, я сделаю всё, что смогу. И что не смогу, тоже. Касаюсь осторожно плеча Кили, он стоит рядом со мной и напряжённо вглядывается вниз, подзываю его жестом поближе. Фили обращает внимание, давай, тоже топай сюда. — Нужно кое-что сделать. Для вашей защиты. Приведите Торина вниз, к первому коридору в зале. Быстрее, пожалуйста. Они хотят спросить, уточнить, но я не даю, быстро сбегаю по кривым ступенькам вниз, скрываюсь в темноте и жду, надеясь, что они придут втроем. Младшие поверят безоговорочно, я у них своя теперь наверняка. А он? Каждая минута, каждая секунда заставляет мучиться, я должна, должна не попытаться даже, я должна защитить их. Только теперь доходят до затуманенного разума слова Гэндальфа. Легион орков на подступах к горе, орки. Вот оно, проклятое видение. Они приводят его, все трое недоумевают, я не поясняю ничего — велю раздеваться по пояс. Усмехаются: доспехи снимать не желают. Рявкаю: — Я сказала раздеться и повернуться ко мне спиной! — Мне не нужно твоё колдовство! Я не собираюсь совать свой нос... Я просто смотрю. Просто смотрю в его глаза и умоляю. Пожалуйста, дай мне сделать это. Прошу, просто делай то, что я говорю, хоть раз не упирайся своим рогом, просто позволь мне помочь, я не могу теперь иначе. Младшие уже готовы, скинули шмотьё рядом, прямо на пол, стоят, хихикают, отвернувшись к стене. Смейтесь, мои хорошие, смейтесь. Я сделаю так, что это будет не последнее ваше веселье. И Торин сдаётся, медленно снимает корону, щёлкает застёжками, с усилием стягивает доспехи, я смотрю, не отворачиваясь, не пряча взгляд — теперь можно. Это всё, что у меня останется. Лишь бы получилось. Смотрю, как падает с тихим шелестом на каменный пол тяжелая мантия, с тихим звоном — кольчуга. Накидка, рубаха, остаётся только смуглая кожа с зачаровывающими узорами. Он становится к стене, рядом с племянниками. Я велю молчать и не поворачиваться — нельзя. Вспоминаю ещё одно — побочный эффект, что-то там после, если хранитель выживет. Да разве ж это важно сейчас? Они послушно стоят, опустив головы, я прохожу мимо каждого, осторожно перекидывая светлые волосы с несколькими тонкими косами по обе стороны со спины на плечи, длинные тёмные кудри на одну сторону через плечо. У последнего короче они, не станут мешать. Достаю кинжал, руки подрагивают. Мне страшно, но я забираю ваш страх. Выдыхаю, проводя острым лезвием по ладони — глубоко, долго. Им нужно много, а мне — совсем ничего. Первая капля падает на пол, перехватываю кинжал, поддерживаю порезанную руку, чтобы не пролить больше впустую. Приближаюсь к Фили, он ближе всех. Наклоняю его голову ниже, сгибаю удобнее для себя. Сжимаю ладонь над его оголённой шеей, на неё капает кровь. Пальцем здоровой руки рисую узоры, по памяти, по наитию. Я отдаю тебе кровь. Я заберу твою боль, заберу твои раны. Черчу, стараясь унять дрожь, вниз по позвоночнику и в стороны, стараюсь быстрее, но не слишком спешу: нужно сделать всё правильно. Закончив, велю стоять и ждать, гляжу на ладонь — затягивается. Вскрываю порез, обхожу Торина, капаю на шею младшему из них. И снова рисую: отдай мне опасность, которая ждёт тебя. Я заберу всё, до последнего, оставлю тебе часть своей жизни. Последним — короля. Кусаю губу, сталь больно впивается в кожу, когда я снова режу бесполезно заживающую ладонь. В этот раз — до конца, до кости смогу. И сжимать не приходится, само каплет, стекая неровными дорожками. Он вздрагивает от первой, я не даю — стой и не двигайся. Веду пальцем по позвонкам, по напряжённым под кожей мышцам, тщательно выписывая свой узор. Тебе я отдам больше, всё отдам, что осталось. Забери, мне не нужно, совсем, ты король, я твой хранитель, я сохраню твою жизнь, я отдам свою за неё. Отхожу, пятясь, смотрю на них, послушно продолжающих стоять так, как я велела. Я не знаю, что ждёт их теперь, не знаю, что будет со мной. Но сердце стучит теперь спокойнее: я сделала то, что должна была сделать. И теперь лишь смею надеяться, что справлюсь с тем, что так браво силюсь перетянуть на себя. — Идите, — шепчу, отворачиваясь. Ухожу и сама, вперёд, наверх, ещё выше, далеко, прячусь, нахожу залы, по которым бродила с утра, здесь галерея выходит туда, вниз, где теперь три армии стоят, люди и эльфы против гномов, они намерены сражаться, но не успеют. Я видела, что за враг направляется к вам. Видела, на что он способен. Цепляюсь пальцами за опоры, ладонь саднит, но разве ж не наплевать. Время ползёт словно улитка, я гляжу вниз. Вместе с другими из своего укрытия замечаю то, что появляется впереди, словно огромная туча, плывущая по земле, словно бескрайний тёмный туман, быстро обтекающий холмы и равнину. Их тысячи: орков, гоблинов — и даже отсюда я вижу того, что ведёт их. Орка с огромным кривым лезвием вместо руки, лезвием, которое теперь не сможет навредить тем, кому предназначаются его смертельные удары. Внизу разлетаются камни, позади меня сотрясаются от удара стены: гномий король выбегает навстречу войне — не той, которую выбрал, той, которая явилась сама. Они все несутся за ним, навстречу смертельно опасному врагу. А я ухожу с галереи, внутрь, где потемнее, где меня не успеют найти. Меня ждёт собственное сражение, и в этот раз я поддамся.