Выше неба

Я лечу, лечу в кромешной тьме. Это оно? Я не знаю, ничего больше нет. Совсем, только тьма, я веду руками перед собой — она кажется осязаемой. Но не чувствую, совсем. Хочется спать, разве мёртвые могут хотеть спать? Не знаю, не понимаю. Но тьма не отпускает, тащит, закручивает, подхватывает и несёт в другую сторону. Тишина. Мёртвая тишина вокруг. Если такова цена за сделанное, я готова её платить. Я пытаюсь вспомнить, в голове туман, он мешает. Только то, что в груди, ничто отогнать, спрятать не может. Там тоска, бесконечная, распирающая. Почему так? Почему, почему я получаю, получала и тут же теряла? Всегда. Теперь хочется кричать, орать, вопить в голос, пока не охрипну. Но и голоса моего больше тоже нет. И тела нет, ничего нет, только тьма вокруг, и щемит, щемит там, где когда-то билось. Я хотела не так, совсем. Я хотела океан, синий, холодный. Мне было бы не так страшно в нём. Но я знала, что делаю, мне не оставили выбора. Мне вернули больше, чем отобрали, мне дали эту тоску, хотя бы её. Наверное, я просто не заслужила больше, просто неправильно делала всё. А я и не отрицаю, позволяю уносить себя вперёд, разрывать изнутри, и кричать уже не пытаюсь, зачем. Никому не нужно это, я не нужна. Больше. И я кружусь здесь, поддавшись, вечность в бесконечности... Пускаю тьму внутрь, в мысли, опустошаясь, отказываясь от всего. И лечу, только полёт остаётся. Что-то отрывает, что-то дёргает прочь отсюда. Я не хочу, не надо. Тишина пропадает, они нарушают её. Далеко, очень далеко, я успею улететь. Но они догоняют, голоса, поющие, говорящие. Крик. И снова тихая пропасть. Моя пропасть, не трогайте меня здесь, меня нет больше. Они не сдаются, появляются вновь, и ещё раз. Чьи-то тихие слова, смех. Слёзы. Пение, тихое, монотонное. Меняются, приближаясь с каждым разом, не отпускают, нагоняют вновь и вновь, ближе, ещё ближе. Громче. Отпустите, отпустите меня. Я сполна отдала, не забирайте то, что осталось. Чьё-то громкое дыхание вдруг. Наверху где-то, я слышу, я чувствую его, горячее. Как, у меня ничего нет, я не могу. Бегу, сбегаю, улетаю, обратно, во тьму, не держи. Я не хочу. Не дают. — Мы сделали всё, теперь её жизнь в её руках. У меня нет жизни, у меня нет рук, я отдала всё, зачем это, не нужно мне. — Она должна очнуться сама, если очнется, сможет поправиться. Если нет — мы бессильны. Я не хочу, не хочу, отпустите, прошу! — Она ведь дышит. Почему она не просыпается?! Должно же быть что-то, что может помочь, тебе нужно больше? — Ей нужно, не мне. Она будет продолжать удаляться от нас, пока сама не сможет очнуться. Свет? Слишком яркий, откуда, его не должно быть. Я не могу жмуриться, нет у меня тела, мне нечем. Но жмурюсь. И открываю глаза, щурясь. От звуков, голосов, криков гудит в голове. Я так хочу спать... Я устала, слишком устала лететь. Зачем же мне этот свет? Я хочу спать в темноте, в тишине, там хорошо, я привыкла к ней. — Она открыла глаза! Нет, это не про меня. Я не могла. Я мертва, мертвые ведь не открывают глаз. Никогда. Зачем, зачем это тело, я отказалась от него, я вырвалась ведь! Почему они не отпускают меня, зачем тормошат? Я хочу спать! Так сильно... Делайте, что хотите, я засну всё равно, вернусь туда. Там лучше, там ничего нет. Там только моя тоска, оставьте её со мной. И снова появляется свет, теперь не такой, прыгающий, тёплый, он не режет глаза. Моргаю, значит, есть глаза. И голова. Зачем, я не хотела ведь. — Выспалась? Почти. Смотрю туда, откуда слышится голос. Радуюсь, но не могу улыбнуться. Ведь теперь снова придётся жить, я устала. Фили глядит светлыми глазами, пристально, без тени своей хитринки обычной. Теперь, вне тьмы, я всё помню. Выжил, а другие? Они целы? — Есть хочешь? — спрашивает. Я только взгляд отвожу, я ничего не хочу, я слишком устала. — Всё равно надо поесть. В тебя две недели эльфы только листья свои пихали и воду. Я сейчас. Уходит куда-то, я смотрю дальше, там ширма стоит. Лазарет устроили? И мне почётное место — за ширмой. Как вообще нашли, как успели, как, как они смогли помешать мне? Он возвращается, не один, с братом. Тот улыбается, я тоже рада тебе, правда. Просто не могу показать. Сил нет совсем. — Тебе помочь? — спрашивает старший, ухватывая ложку. Подносит к моему рту, я открываю, через силу глотаю — вкуса не чувствую. Где Торин? — Ну и напугала же, зараза! — шипит Кили, когда я отворачиваюсь, съев половину. Вскидываю брови, пытаюсь напустить безразличие. Я не думала, что станут искать, что успеют. — Ты хоть помнишь, нет? Качаю головой, я своё помню. То, чего вы не узнаете никогда. — Когда закончилось всё, раненых таскать внутрь стали, там уже гномы, не гномы, всем плевать было, — шепчет, кивает за ширму: — Там, вон, и эльф, и человек валяются. Искали, где укладывать удобнее будет, разбрелись. Тут Нори с Бофуром прибегают, белые, глазами вращают, как не в себе. Ну, мы за ними. А там ты, в кровищу носом уткнулась и лежишь, не дышишь, лыбишься только. Мы думали — как-то эти твари внутрь прорвались, до тебя добрались, засаду искали. А это, видать, защита та? Ну что ты спрашиваешь, если сам понимаешь. Не надо теперь из меня жертву виноватую делать, всё должно было быть по-другому. — Ты как чувствуешь-то себя? Спать ещё будешь? — интересуется второй. Киваю, только уходите. Интересно, на них, кажется, побочный эффект от ритуала не сработал. Да и на Торина тоже, иначе околачивался бы рядом где-то... Закрываю глаза, пытаюсь заснуть — не могу. Ни слова о нём не сказали, о себе. Но выглядели целёхонькими, здоровыми. Раз не валялись там, за ширмой с другими, значит, всё прошло как надо? Значит, и король должен быть цел. Нет, я не хочу, чтобы он приходил. Очень хочу. Увидеть, коснуться. Они приходят на другой день. Бильбо приходит. Мне приходится шевелиться, улыбаться, говорить. Я не хочу, но приходится, они говорят, что так много сил было потрачено на то, чтобы вытащить меня, так много другого... Чего? Я не просила, я хотела, чтобы меня оставили там, в темноте. Они заставляют подниматься зачем-то, вставать на ноги, это даётся тяжело. Я ослабла, слишком много отдала, слишком долго лежала. Сначала по нескольку шагов всего. И есть заставляют, постоянно, а поначалу совсем не хочется. Веселят, шутят, приходят то вместе, то по очереди, расхаживают, помогают. Я не могу не отвечать на это: они ведь стараются, очень стараются. Заставляют этими своими стараниями вспомнить, как когда-то, кажется, очень давно, я поддалась этому и решилась жить. Тогда ведь тоже тело не отпустило, дождь, что-то ещё, и я решила, что придётся жить дальше, решаю и теперь так. Может, моё проклятие вовсе не в каких-то королях и печалях, а в том, что я попросту вынуждена жить с этим грузом, жить хоть как-то. Пусть так. Я снова готова смириться, сама теперь стараюсь, хожу вместе с ними — вокруг кровати, до ширмы, к двери, за дверь. С каждым днём всё больше прохожу, аппетит возвращается, о другом проще не думать. В один день являются втроём — с ними Тауриэль. Улыбается, подходит к моей постели, ждёт, пока я усядусь. Сама рядом присаживается, берёт за руку. — Спасибо, — говорит тихонько. Я взглядом отвечаю: не за что меня благодарить. Не я, кто-то другой на моём месте, хоть ты сама, разве не сделала бы то же самое? Не пошла бы на крайние меры, не сделала бы всё, что могла сделать вообще? Вот. И я сделала, просто я могла именно это. Гномы предлагают попробовать пройтись дальше сегодня, по дворцу. Я не против, поднимаюсь на ноги, уже легче. Фили накидывает свой плащ мне на плечи, выходим все вместе прочь из лазарета, насквозь пропитанного запахом лекарств и спирта. Гномы ведут куда-то по коридорам наверх, по лестницам, в залы. Проходим мимо зала, того самого, Кили даже шаг прибавляет, а я задерживаюсь: я туда хочу. Глядят удивлённо, но не противятся, заходят вместе со мной. Крови здесь не осталось, всё отмыли. Будто и не было ничего. Выходим на галерею все вместе, за моей спиной Кили с эльфийкой перебрасываются недвусмысленными взглядами. Будто ж я не замечаю. Но молчу вместе с Фили, мы вниз теперь смотрим. Там прямо на равнине горят огромные костры, даже сюда доносится жуткая вонь. Я его спрашиваю, хочется знать всё-таки. Спрашиваю о битве, о том, что было потом, когда я... Пока меня не было здесь. Они с братом наперебой рассказывают, как во время сражения их раны затягивались удивительно, а они ещё долго понять не могли — как же так. Удар, порез, боль приходит, а ранок нет. Говорят, Фили в ногу стрела прилетела и тут же в пыль рассыпалась, и ранения как не бывало, только самая первая боль. Я вспоминаю, как обожгло бедро здесь, там, за спиной теперь. Снова смотрю вниз, там замечаю знакомый силуэт: ходит важно, руками размахивает, отдаёт какие-то приказы. Кили рассказывает, как Торина ранили, как Азог ему по груди полоснул, казалось, что это конец. Но дядя только на колени упал, говорит, а там уже и нет ничего почти. Только следы крови. Спрашиваю, что было после битвы, перебиваю, это всё слушать не желаю больше, объясняться не хочу, вспоминать не могу. Они мнутся, сумбурно рассказывают снова, как меня нашли, как раненых таскали, как орков и гоблинов в кучи сваливали, жгли. Говорят, что меня эльфы пытались лечить, но тут уж они сами не знают, чего там точно было: их не пускали. Рассказ у них сбивается, Кили хохочет над собственной шуткой какой-то, Тауриэль глядит на него с нелепой нежностью, а я уже не прислушиваюсь: устала. Отводят обратно, сами уходят, эльфийка остаётся ненадолго, сидит сначала, потом заговаривает тихонько, снова благодарит, вслух ругает себя за то, что вовремя не нашла его, не вмешалась, но она ведь не знала, ей же страшных видений никто не показывал. Улыбаюсь ей, тепло, почти искренне. Мне бы хотелось, чтобы сложилось у вас, честное слово. Она тоже говорит что-то своим негромким приятным голосом, но я слишком устала, чтобы слушать, глаза закрываются сами собой, и я невольно засыпаю под её речь. Ещё один день, с утра Кили с хитрой улыбкой заявляется. — Мы тут подумали, — говорит, — дядька добро дал. Нечего тебе тут валяться, раз в себя приходишь быстро, организовали тебе... Идём, в общем. Я иду. Как есть — в своей непонятной рубахе по колено за ним по коридорам, через залы, он подаёт мне руку на лестницах, ведет вверх куда-то. Выше тех залов с галереями, ещё выше, по коридору проводит и останавливается у большой двери. Открывает — я вхожу. Здесь большие покои, кровать огромная посреди, ещё мебель какая-то. Окна прорублены, оттуда видно отвесный склон. Стена наполовину разрушена, или не достроена — непонятно. Фили внутри ждёт, следит за моим взглядом, извиняется виновато: — Тут, говорят, строили гостевые не для гномов, чтоб привычно было, удобно, с окнами, видишь. Но достроить не успели. Мы прибрали, как смогли, всяко лучше, чем в лазарете ночевать. Улыбаюсь снова неискренне, хотя мне правда приятно. Благодарю, Кили указывает в угол, там мой посох стоит и на стуле мешок. На спинке шмотки какие-то. — Твои вещи выбросили, ну, сама понимаешь, там всё в крови было, зачем оно... Но вот, нашли тебе на замену. Киваю, мне всё равно, что таскать, после такой жуткой рубахи вообще ничего не страшно. Они оставляют меня одну, обещают зайти, чтоб отвести ужинать — а то потеряюсь тут ещё, ищи меня потом. Смеются, я вместе с ними. Лампу оставляют. Масляную. Сажусь на край постели и гляжу на огонёк. Снова, я снова всё потеряла, получила свой дурацкий смысл, умерла и опять живу, теперь-то зачем. Хочется реветь, я поджимаю ноги, притягивая колени к подбородку, а реветь не выходит. Ни слезинки не осталось. Ничего. Даже тоски больше нет. Всё ведь отдала, где теперь взять обратно? Зато хочется есть. Может, поискать самой кухню, или чего тут у них, где-то же готовят. Переодеваюсь у того стула, натягиваю штаны, чуть длинноватые. Рубаха, жилет, что тут ещё. Плащ, он мне пока не нужен. Выхожу за дверь и бреду вперёд в поисках лестницы, какую-то нахожу, спускаюсь, заворачиваю в коридор, по нему вперёд, на развилке выбираю направо, тщательно запоминая дорогу, чтобы вернуться, если заплутаю. Захожу за поворот и нос к носу сталкиваюсь с тем, кого видеть хотела меньше других и больше всех одновременно. Смотрю на него, не в силах оторваться, жду грубости, привычного ледяного взгляда в ответ. Ни одной царапины, ни синяка. Живой, здоровый. Выдыхаю и замечаю теперь его взгляд. "Ритуал отданной крови имеет одну неприятную сторону. Ну, не считая того, что он сам по себе несёт смерть проводящему. Но если смерти удаётся избежать — тот, на ком провели ритуал, чувствует себя должным, это сложная магия, тут уже даже если и помоется он, всё равно к хранителю потом неровно дышать будет первое время, это действие крови хранителя. Там уже хоть материнский инстинкт, хоть желание непреодолимое, это зависит от изначальных взаимоотношений, полов, возраста хранителя и хранимого". Так рассказывал мне учитель. Это же говорит теперь взгляд гномьего короля: голодный, глубокий, утягивающий на самое дно, не оставляющий возможности вырваться. Это не ты, это всё магия, только она. Ты бы не стал. Нужно помнить, нельзя поддаваться. И я вырываюсь всё-таки, разворачиваюсь и с места срываюсь, бегу обратно, прячусь в покоях, которые мне позволили занять, забиваюсь в угол постели, накрываю голову подушкой, пытаясь отдышаться. Так хотелось поддаться, броситься ему на шею, словно я полная дура, он ведь был бы не против. Нельзя, нельзя, нельзя! Я не иду ужинать с гномами, хотя есть хочу страшно. Делаю вид, что сплю, когда Фили приходит, тихо щелкает, закрываясь, дверь. И снова посапываю притворно, когда он возвращается, чтобы оставить огромную тарелку, полную еды, на столике рядом. Приоткрываю глаз и выдаю себя — он оборачивается у двери, замечает. Подмигивает и уходит, спасибо, хороший мой, что понимаешь. Было бы сил побольше, ушла бы прямо сейчас, чтобы проще было. Но я всё ещё отвратительно слаба и даже не представляю, сколько времени уйдет на восстановление. Ничего. Я дождусь. И уйду. Так лучше будет всем. Несколько дней я совсем не могу решиться выйти из комнаты: боюсь снова на него наткнуться. Одного короткого взгляда мне хватило, чтобы понять — всё же погибла, окончательно. И его, ответного, зовущего, с ума сводящего. Это не он, не глупи, это не он. Я знаю, я помню. Это помогает, но недостаточно всё равно. Кили приходит вместе с братом, болтают о том и о сём. Я улыбаюсь, слушая их, а когда уходят, снова сражаюсь со своей глупостью. Зовут прогуляться, предлагают дворец показать, отказываюсь, день за днем проводя в четырёх стенах, сходя с ума потихоньку. Бильбо тоже приходит, что-то говорит, что-то спрашивает, я уже далеко отсюда. Братья вытаскивают меня из комнаты, уговаривают поесть вместе со всеми спустя дней десять, может. Я сбилась со счета, а они говорят, что у меня глаза бешеные и что я на тень похожа. Зато остальные выглядят хорошо, тоже живые, радостные. Справились без меня, молодцы. Ещё какие-то гномы, представляются, я не могу запомнить. Стол большой, а во главе Торин. Ем, опустив взгляд в тарелку, и всё равно чувствую, как он смотрит то и дело, это невыносимо, перестань, прекрати! Я всё равно не поддамся, потом будет ещё больнее, когда он придёт в себя и станет ещё дальше, чем был. Пусть останется тем в моей памяти. Недовольным, бросающим только гневные взгляды, приходящим в себя изредка. Не могу больше есть, уползаю обратно в свою нору, тихо извинившись и уставившись в пол. Нору, иронично обозванную покоями, нет мне покоя здесь, нигде больше нет. И не будет. Если сдамся — сделаю только хуже. Сколько же ещё ждать, я хочу вырваться отсюда, вырваться от него. Я должна уйти. Ещё одной недели мне вполне хватит, чтобы набраться сил. Надеюсь, потому что иначе... Иначе я тронусь умом окончательно. А гномы всё равно пытаются отвлечь, стараются помочь развеяться, переживают, не понимая, что меня гложет. Я плюю уже, соглашаюсь с ними пойти, куда бы ни звали, главное — не отходить ни на шаг, чтоб не остаться одной вне своей спальни. Они к мастеру какому-то приводят, знакомят, закатывают рукава, чтоб показать узоры, вбитые в кожу на плечах. Подстегивают, вызов бросают — осмелюсь ли цветочек себе какой заказать. — На лопатках, например, — предлагает Фили вдруг, беззлобно и не желая обидеть. Не дождетесь, можно подумать такой ерунды испугаюсь после... После того, что было. Почему бы и нет, закрасить жуткие шрамы краской. Только не цветы рисовать, к чему они мне. Братья оставляют меня наедине с художником, выходят прочь, я только вернуться прошу за мной потом. Снимаю рубаху по велению художника, ложусь на специальный стол спиной вверх, он рассматривает шрамы молча, спрашивает, что изображать будем. — Крылья получится? Перьями, большими. — А чего ж не получится, получится, конечно. Цветом каким хочешь? — Всё равно. Я провожу там весь день, наверное, и ещё половину ночи, пока он водит хитрым механизмом с несколькими иглами в краске, кожа тут же заживает, это слишком простые ранки, не сложно. Интересно, исчезнет ли шрам на груди. Сначала неприятно от колючих игл, но я привыкаю час, наверное, уже и не жмурюсь совсем, не шиплю. Фили заглядывает несколько раз, в последний громко и заразительно зевая. Мастер порыкивает на него, каждый раз говоря, что уже почти закончил. Заканчивает, когда я сама почти засыпаю, подталкивает, удивляется вслух: — Ну, я, наверное, и компресс тебе делать не стану. Целительница, что ль? Всё, вон затянулось уже. Я только хмыкаю, благодарю, выглядываю за дверь — там Кили сидит прямо на полу, спиной прислонившись к стене, дремлет. Приседаю рядышком, тормошу легонько за плечо. Открывает глаза испуганно сначала: бедняга, нервы попротил вконец этой битвой себе. Ничего, это тоже однажды пройдёт. — Пойдём-ка спать, дружок, — предлагаю, поднимаясь обратно на ноги. Он добредает со мной до лестниц, отсюда я помню дорогу, а гном через переход уходит в собственные покои. Я наконец-то чувствую прилив сил, такой желанный, нужный мне. Взлетаю по лестнице вверх с глупой улыбкой, как ребёнок радуюсь своим изображённым на спине крыльям. Хочу поглядеть скорее, закатываюсь в спальню, быстро зажигаю лампу. Скидываю снова рубаху прямо на пол, изворачиваясь перед высоким зеркалом. Он хорошо сделал, красиво. Рисунок будто объёмный, не просто узор, как у гномов. Сокровище, а не художник. Разглядываю с минуту довольно, одеваюсь, подхожу к окну. И спать совсем не хочется теперь, той слабости почти не осталось. Жалкая — нарисованными крыльями довольствуюсь. Да нет, отчего же. Мне обещали вернуть утрату. Теперь у меня есть и крылья, теперь я могу уходить. Мешок так и валяется на стуле, я не прикасалась к нему. Плащ довольно тёплый, как бы только незаметно еды умыкнуть хоть немного... Закутываюсь поплотнее, посох ухватываю под мышку. И прощаться не стану, ни с кем, ни к чему. Они поймут, простят. Наверное. Лишь бы не встретить теперь никого по пути, да выбраться незаметно.