Выше неба

Я застываю на пороге, не могу вздохнуть. Не могу пошевелиться, открыв дверь. Почему, почему сейчас, почему не минутой, одной жалкой минутой позже? Гляжу в синие глаза, не веря. Одна минута, одна она отделяла меня от этого. Пусть ты будешь ещё одним видением, плодом воспалённого разума, пожалуйста. Пусть ты раздумаешь видеть меня, пусть остатки заклятия развеются прямо сейчас, уходи! Брови сведены до нелепости, синие глаза злющие, уставшие, непонимающие. Но даже если ты настоящий, это лишь магия, она привела тебя к этой двери, я не поверю тебе. — Куда ты бежишь? — его низкий голос звенит, я хочу, хочу отвернуться, спрятать лицо в волосах. — Пусти, — выдыхаю, ломлюсь вперёд, пытаюсь пройти. Сейчас, вот прямо сейчас пусти меня, дай пройти, дай убежать от тебя, или будет поздно. Пожалуйста... Он не пустит. Стоит истуканом, загородив широкими плечами выход, глядит. — Вот так ты за королём. В огонь, в воду. Берёшь и бежишь в ночи, как... Как. Как кто? Смотрю теперь смелее: давай, зли, зли меня снова. Так будет проще. — Ну же, — подначиваю, молчит. — Я не обещала тебе ничего. Вслух не обещала. — Лучше бы обещала и бежала теперь, — угрюмо. — Ты поступила стократ хуже! Ты! Ты морочила мне голову весь поход! Заталкивает обратно в комнату, в глазах молнии мечутся, тычет пальцем в мое плечо, с силой. Злись, говори, меня зли. Давай же, помоги мне, если отпустить не хочешь. — Именно! Морочила! То огрызаешься, то глазеешь как кот на сметану, то по эльфам бегаешь! Что ты делаешь-то со мной. Глупая курица! Разозлил, молодец. Я ему голову морочила, я на него глазела. Огрызалась. Хватит с меня, я не желаю. И хочу высказать ему всё, про эльфов в первую очередь, кричать хочу, хочу бесполезно молотить его упёртый лоб кулаками. Но первым делом у меня вырывается: — А ты козёл. Ну, что глядишь ошалело, знаешь ведь, что я не стану молчать, не буду я терпеть. Мы сражается вновь, друг с другом теперь, одними взглядами, как и всегда. В один большой шаг он приближается, я узнаю этот выдох на своей щеке. Длинными, огромными пальцами берет меня за подбородок, я и сама смотрю на него, во мне через край плещется гнев, я злюсь на него, на себя, это магия, только она. Отпусти, отпусти пока я ещё в силах бежать. — Я думал, ты умираешь, — шипит. — Я смотрел, как ты умирала. Останавливается, воздуха набирает побольше, рычит, заставляя чуть сжаться: — Я, как последний идиот, вёл торги с эльфами за твою жизнь, я отдавал им всё подряд, чтобы они помогли! — Я не просила тебя об этом. Смотрит, снова смотрит, ну перестань, пожалуйста, я не могу больше, не могу... Дурой называет, тихонько, почти на ухо, приближаясь до предела, выдыхает; я знаю этот выдох, я помню его там, среди тьмы. Шепчет ещё тише, я едва слышу, может быть, снова кажется: — Не делай так больше. Никогда, я не желаю... Я не... Ты не можешь слов подобрать, чтобы не потерять своё лицо упрямое. Киваю в ответ едва заметно — я помню, что это лишь магия, страшно, до боли хочу верить ему, но это просто заклятие. Помню об этом, когда он целует, жмурюсь сильно, я не хочу, не так. Но нет у меня больше сил сопротивляться, он прижимает к себе, яростно, крепко. Одной рукой плащ срывает, жилет. Я прикасаюсь к его лицу, наконец-то, снова, как хотела, я так сильно ждала этого... Пусть так, пусть хоть так. Я заберу это с собой. Пальцами веду осторожно по обветренным, грубым скулам, по жёсткой бороде, суетливо — по груди, ниже, цепляю подол рубахи, поднимаю, оторваться пытаюсь от тонких губ, не даёт. Сними, сними её, я сожгу все твои рубахи к демонам. Скидывает, далеко в сторону, я прижимаюсь к тёплой груди, обхватываю пальцами его плечи, огромные, сильные, такие красивые. Отталкивает легонько, на секунду, за которую оставляет без рубашки меня. Мне дышать трудно, верни, верни мне это тепло. Сама накидываюсь, обнимаю, впиваюсь губами, как ненормальная, словно это не он, а я заколдована. Целуй, целуй меня тоже, забирай всё, что осталось, ведь что-то осталось ещё, забери, прошу, умоляю. Падаю вслед за ним, мне не холодно, мне плевать, куда, пусть на пол, пусть на этот дурацкий плащ, лишь бы с тобой. Смотрю на него, снова касаюсь лица, когда отрывается. Переворачивает — меня, себя, нависает сверху, недовольно сопит, избавляясь от остатков одежды, срывая её с меня, забирай, одежду забирай, всё забирай. Мне ничего не нужно, я тебе уже жизнь отдала. Прижимается, двигается аккуратно, я не боюсь тебя, и ты не бойся, ведь так и должно быть, ведь только это теперь кажется единственно правильным, единственно нужным. Как воздух, я только теперь могу дышать полной грудью. Отстраняется, не останавливаясь, глядит вдруг с улыбкой, неожиданной, прекрасной, непривычной: — Твои волосы, — шепчет, — чистое золото. Я знаю, знаю, вернись, я хочу ещё ближе. Дыхание снова сбивается, у него, у меня, один вздох продолжает другой, его тихий рык смешивается с моим стоном, он шепчет, опустив голову, прямо в ухо, я не слушаю, я не должна. Это только магия. Я помню об этом, когда он перекатывается, устраивается рядом. Помню, когда прижимает покрепче, глядит на меня. А я не могу, не хватает духу. Что я наделала, что... И так уютно, так спокойно и тепло в этих объятиях, так хочется остаться в них навсегда. Но ведь их не будет всегда, это только мгновение. Я думала, что отдаю жизнь, я её получила. Его жизнь я получила, мне она нужна даже больше, чем ему самому. Поворачиваюсь к нему, решаюсь всё-таки заглянуть в лицо, в последний раз. Глаза закрыты, губы крепко сжаты, он спит уже. И я смелею, снова едва-едва касаюсь подушечками пальцев его щеки. Прости. Убираю его руки, не хочу этого делать, но ведь нельзя по-другому, я не могу остаться, тем более, теперь. Поднимаюсь осторожно, тихонечко. На носочках брожу, собирая свою одежду, в углу подальше, чтоб не разбудить шуршанием, надеваю всё торопливо. Сапоги хватаю в руки — это можно за дверью. Останавливаюсь рядом с ним, плащ забрать не получится, но рядом валяется его собственный. Ничего, у короля их много должно быть. Подхватываю и выхожу, изо всех сил стараясь не оборачиваться. Нет больше ничего позади, нечего туда смотреть. Впереди тоже ничего, но я иду туда всё равно, нужно ведь куда-то идти. Я иду ещё по горе, внутри Эребора, но с каждым шагом становится всё холоднее, меня тянет обратно, физически тянет, сердцем, разумом, я даже не знаю, что за сила помогает мне не остановиться и не бежать обратно. Я иду вперёд, к воротам, прочь, подальше отсюда, куда угодно. Что я с тобой сделала, спрашивал. У кого мы мне такое спросить. Под ногами проносится, остаётся позади лесница, ещё одна, переход, коридор, снова лестницы, сотни ступенек, быстрее, я бегу по ним, задыхаясь. Ворота открыты, только дозорные расположились поверху, сидя, стоя. И один внизу бродит, замечает меня. Я приближаюсь, стараясь лицом не показать то, что жрёт изнутри. — Ты это куда на ночь глядя? — спрашивает Двалин, опираясь локтём о колонну. Я опускаю взгляд в пол, ищу, за что уцепиться. — Я... Ухожу, мне надо, там... — зачем что-то придумывать, я просто ухожу, этого должно хватить. Я же не пленница здесь. — Пешком, что ли? — удивляется. — Хоть козла взяла бы. И еды нахватать не догадалась? Да и долю свою, по контракту ведь, Бильбо вон выдали. Смотрю теперь на него, отвечаю почти бездумно: — Я своё взяла. А козла можно. Где его?.. И от продуктов не откажусь, если честно. Гном быстро окидывает меня взглядом, узнаёт плащ Торина, точно узнаёт, я по прищуренному взгляду вижу. Цел твой король, я только плащ забрала. Но он, на моё счастье, не спрашивает ничего, окликает кого-то сверху, велит привести козла пошустрее и сложить какой-нибудь еды с собой. Пожалуйста, быстрее, проносится в моих мыслях. Пока ещё не так сильно, не так заметно дрожат руки. Мы ждём безмолвно, Двалин набивает табаком трубку. Я совсем недавно почти не выносила этот запах, запах табачного дыма, а теперь вдыхаю почти что с жадностью, чтобы запомнить. И не хочу, наверное, памяти такой, но ничего не могу поделать с собой. Козлика приводят запряжённым, мешок с едой навьючили уже на него. Гном-дозорный даёт честное слово, что это один из самых молодых и покладистых. Благодарю, забираю поводья. Забираюсь сверху, Двалин хочет помочь, не надо — я сама, я дальше только сама. Не говорю ничего, киваю ему, рукой машу. Попрощалась бы как следует, правда, но ком в горле мешает. Похлопываю козлика, он размеренной рысью топает вперёд, заставляя меня подскакивать. Какая ирония, ещё один козёл, к которому надо привыкнуть теперь. Давай, мой последний оставшийся друг, вперёд, нам нужно убираться отсюда. И не оглядываться, ни в коем случае не оглядываться, чтобы не распирало так мучительно в груди.