Выше неба

Вокруг уже совсем темно, здесь никаких огней нет. Только мой костерок. Ворошу его длинным суком, вздыхаю. Остановиться я разрешила и себе, и козлику, только когда уже зад затёк сидеть верхом. А теперь я сижу на корточках у огня, козлик тихонько блеет, бродя по снегу, то и дело носом тыкается туда в поисках травы под белым покрывалом. Ну что, совсем ничего нет? На меня смотрит, да так, что я аж виноватой себя чувствую. Утащила тебя из тёплого дома, да? Роюсь в мешке — он валяется рядом — достаю горсть сухарей, тяну ему на ладони, он с аппетитом и громким хрустом лопает. — Вкусно тебе? Да брось, гадость же. Тебе б, наверное, травки сочной, летней. Ничего, зима быстро закончится. Он меня не слушает, да что там, он же не понимает даже. Ест себе, как ни в чем не бывало — ему-то что ещё надо. А мне хочется говорить вслух, пусть даже и с козлом. Мало, что ли, говорила с ними. — Нам бы с тобой отдохнуть, поспать. Ты ведь тоже спишь, да? А утром поедем куда-нибудь. Там уж придумаем, куда. Дорог-то много. Он глядит прямо на меня вдруг светлыми глазами, продолжая меланхолично похрустывать, то и дело показывая большой язык, пока жуёт. — Надо тебе имя, — говорю, глядя на козлика, но говорю теперь скорее себе. И как мне обозвать козла? — Козлиное такое имя. Ты ж козёл. Хихикаю глупо, это правда смешно. Ну смотри, смотри на меня как на дуру, конечно, вы, рогатые, все на меня так глазеете. — В этом Средиземье каждый пятый — козёл, — бурчу, снова ворочая палкой в костре. — Вот один, например, Гэндальф. Из-за него всё и случилось, между прочим. Привязался на мою голову... Гляжу на козлика, сообщаю ему, что с этой минуты его имя — Гэнд. Он вроде бы не против, хотя какое ему вообще дело. Сухарики на ладони кончились... Ещё хочешь? Нет уж, терпи теперь до утра. И это превращается в традицию: каждое утро мы начинаем с порции сухарей для моего козлика, с того, самого первого нашего в обществе друг друга. Прихватив пожитки, я усаживаюсь верхом, он везёт меня безропотно, мы сами не знаем куда, нет разницы больше. Можно было бы попробовать вернуться дорогой, которой я пришла к Эребору, но я не хочу, совсем. Я хочу оказаться как можно дальше от горы, от похода, от всего, что может напомнить. Гэнд тянет меня и мешки вдоль озера, леса, если нет разницы, куда идти, то не всё ли равно — как долго. Лишь бы двигаться хоть куда-то, чтобы не было соблазна повернуть назад. По вечерам развожу костерки, чтобы у нас оставалось немного света на двоих в кромешной темноте, она больше не пугает и не тянет меня. Я говорю с Гэндом, просто потому что больше не с кем, а если постоянно молчать — можно и с ума сойти в самом деле. Он неплохой собеседник, хотя бы не ворчит в ответ, лишь бы кормила. Ленивый только, знает, что в мешке осталось чего, и ни за что не полезет мордой в снег, и кору есть не станет — заставляет делиться. Справедливо, я и делюсь. Через несколько дней мы входим в деревню, мой козлик устал, и я спешилась, чтобы не утомлять его ещё сильнее, топаю теперь рядом, удерживая поводья. У одной из оград привязываю его, по привычке вслух прошу подождать меня немного. Возвращаюсь и вправду быстро, добыв немного хлеба у пекаря за то, что избавляю его от недельной мигрени. И мы бредём дальше: дни, недели — в людские селения, там я узнаю, что это государство Рохан, а город на холме, по которому мы с козлом шляемся теперь, называется Эдорас. Холмов тут мало, и прямо отсюда среди немногочисленных домов видно, как далеко простирается вокруг равнина. У кожевника я вымениваю здоровье его жены, кашляющей последние несколько месяцев, на ужин и ночлег. Гэнда он разрешает оставить во дворе и даже позволяет отпустить его немного погодя к кормушке для лошадей. Лошадей тут много, везде и всюду. Ухожу с рассветом, я не могу дольше сидеть на одном месте, меня тянет, толкает, куда-то, отовсюду. А мы проходим редкие деревеньки, сворачивая иногда с широкого тракта, я лечу теперь не выборочно — всех, каждого, кто успеет услышать, что в округе появился лекарь. Вести разносятся быстро, не по большим городам, конечно, но в соседствующих деревушках меня ждут заранее. Я теперь много могу их за день отпустить, не приходится отдыхать после каждой разбитой коленки. И ранки лечу, и хвори, всё, что найдётся. Мне платят, чаще всего предлагают деньги, но я не беру, только если в самом деле нужна пара монет, чтобы стертые сапоги сменить или другую одежду, или если вдруг не находится ночлега и приходится остановиться где-нибудь на постоялом дворе. Еду беру охотнее. Если предлагают — с радостью принимаю крышу над головой на ночь-другую. Я не могу лишнего брать с них, со всех. Я теперь сама расплачиваюсь, ведь за три жизни, вырванные из костлявых лап смерти, так и не удалось отплатить. Как-то незаметно, слишком быстро на смену холодной и ветреной зиме приходит весна: тёплая, солнечная, заставляющая останавливаться чаще на передышки, нежиться среди полей. Гэнд обнаруживает в себе обжору — траву щиплет без остановки на каждом привале. А я и не против совсем лишний раз остановиться там, где посуше, увалиться в зелень и подставить лицо под солнце, жмурясь. Где-то далеко в глубине сознания ещё прячется невыносимое горе, тоска, но я учусь жить с ними вместе, не мешая друг другу. У меня, как и всегда, выбора нет. Остановиться я разрешила и себе, и козлику, только когда уже зад затёк сидеть верхом. Вокруг всё зеленее становится, солнце припекает с каждым днём всё сильнее. Лето, наверное, совсем рядом ходит, я не знаю, не представляю даже, какой сегодня день. Мне это ни к чему, я бреду себе вперёд, верхом или рядом с козликом, когда он устаёт. Мы теперь чаще останавливаемся у водоёмов: ему тоже жарко, и пить надо больше. За него я переживаю постоянно: чтоб не устал, чтоб голодным не остался, прожора. Хоть и козёл, а какое-никакое живое существо рядом, и я уже не одна. — Знаешь, что, — заявляю однажды вечером, пытаясь распутать колтуны в волосах. — Наверное, отсюда мы сможем свернуть к морю. А самой не столько к морю хочется. Я просто знаю эти места уже, я понимаю, что идя дальше по тракту, мы выйдем в Шир. А туда мне пока что совсем выходить не хочется. Гэнд блеет безучастно, требует свою норму сухарей, полюбил их. Проглот ты мой, только пуза тебе не хватает огромного да окорочков по карманам. Встряхиваю головой, отгоняя подобные мысли, полезнее будет лечь спать. И ложусь, а козлик отходит, насколько позволяет привязь, тянется к соседнему стволу, не достаёт, фыркает расстроенно. Отдохнул бы тоже лучше, сколько ж можно есть. День за днём мы бредём, скачем, перебираемся по холмам, равнинам, отходя всё дальше на восток от тракта, теперь уже и воздух вокруг другой совсем. Тяжёлый, влажный, будто оставляющий солёный привкус на губах. Но последнее только кажется, наверное. Спустя чуть больше недели ещё одно утро встречает прохладой, небо затянуто серым. Но мы всё равно идём дальше, очень уж хочется увидеть. И видим — к обеду уже видно становится далеко впереди бескрайнюю синюю гладь. А несколько часов спустя выбираемся с Гэндом к отвесному скалистому берегу, внизу бьётся о камни, пенясь, вода, а там, ближе к горизонту, кажется недвижимой, ровной, спокойной такой. Завораживает, это зрелище завораживает даже козла, он даже жевать перестаёт, вместе со мной уставившись вперёд. Я опускаюсь прямо на землю, усаживаюсь поудобнее, ноги скрещиваю. И просто смотрю, наверное, бесконечно смогу смотреть. Прямо под нами море, его край такой беспокойный, ударяющийся мелкими волнами снова и снова, словно рогом упёршись и пытаясь пробить скалу. Знакомое, очень знакомое, печальное зрелище. Зато дальше никакого волнения, и это очаровывает, притягивает, вот она, настоящая магия, в природе ведь. Там, под водой, своя какая-то жизнь, но снаружи... Так же, как я. Внутри кипеть теперь всё, что угодно может, но далеко, глубоко. Без волн, без брызг ненужных. Мы остаёмся здесь на всю ночь, а утром мне снова хочется уйти. И снова бредём по деревням, Гэнд дегустирует траву разных мест, хорошо, что лето и много её, всюду. А я лечу людей, других не встречается на пути особо в этих краях. Листва на деревьях меняет свой цвет, из зелёной становится желтой, красной, оранжевой, создавая волшебные пейзажи вокруг. А когда опадать начинает, мы снова выбираемся на тот же тракт, мимо Шира направляемся теперь дальше, на север, туда, откуда я ушла когда-то, где меня, теперь, наверное и помнят даже. Но в первой же деревне меня узнаёт вдруг девочка, чуть больше года назад я лечила её сломанную ключицу. И другие вслед за ней, по прочим селениям, раскинувшимся вокруг; я возвращаюсь к самому началу, только теперь брожу из одной деревни в другую не одна, а со своим молчаливым прожорливым спутником. Нас настигает новая зима, эта выдаётся снежной, метели приходится неделями, сидя в одной и той же деревне, пережидать. А потом уходить всё равно, утопая по колено в сугробах. Но Гэнд не корит меня, бредёт послушно вперёд рядом или под седлом. Ночами мне бывает сложно уснуть в чужом доме — в лесу летом проще. Я переживаю за своего козлика, его ведь приходится оставлять в стойлах. А потом просто ворочаюсь по полночи, пытаясь забыться, стараясь не думать, не вспоминать, ведь я запретила себе. Сейчас уже таять вокруг начинает, под ласковым солнечным светом набухают первые почки на деревьях. Ещё одна весна... Их я не считаю, как и дни. Я не знаю, первая, третья или какая она. Просто весна, пытаюсь радоваться ей. Зима нам с Гэндом не нравится, а весной у обоих есть хоть какие-то поводы радоваться. Мне говорят, что какая-то хворь ходит по деревне немного южнее, до неё полтора дня пути по лесу, просят помочь. Конечно, я помогу. Какая оплата, не надо. Ночлег и ужин, больше мне не потребуется. Мой плащ износился, его поменять бы не помешало. Но у меня есть немного серебра ведь... Сапоги меняла уже несколько раз, рубаху, кафтан раздобыла потеплее. А плащ не хочу, таскаю его, как посох, всё тот же. И таскать буду, наверное, пока он не развалится лоскутами прямо на мне. Хворь здесь несерьёзная, подкашивает через одного лихорадкой, да соплями, хожу по домам, лечу заболевших людей, каждый благодарит, я беру не всё — только нужное. Не забываю об обещании, данном самой себе — я расплачиваюсь теперь, я не должна лишнего брать. Снега не осталось уже ни здесь, ни в лесу, воздух пахнет первыми цветами и тёплой весенней свежестью. Это оттого, что мы южнее немножко забрались. Отсюда день-другой, и до Шира можно добраться. Теперь — почему нет. Теперь уже, наверное, можно. Взбираюсь на козлика, похлопываю по боку: — Ну что, Гэнд, навестим старого друга?