Выше неба

Мы неторопливо бредём по извилистым улочкам, мимо невысоких домов — маленьких и больших, с ухоженными двориками. Теперь приходится бороться с желанием сбежать назад, на север. Со светлой грустью я издалека ещё замечаю обособленный дом на холме, тропку к нему. — Ты здесь не бывал, так ведь? — чтобы перестать нервничать, заговариваю с Гэндом. — Смотри тогда. Тут здорово... Здесь правда хорошо. Спокойнее, чем в людских поселениях, тише. Где-то вдалеке радостно носятся дети, у одной из калиток сидит на лавчонке хоббит, попыхивая трубкой. Провожает нас удивлённым взглядом, а мы направляемся к холму. Гэнд то и дело останавливается, чтобы ущипнуть немного первой весенней травы, я терпеливо жду его. Привязываю снаружи к забору, это уже просто по привычке, он всё равно не уйдёт. Обещаю, что скоро вернусь и найду для него место покомфортнее. А может, мы просто сразу пойдем дальше, я не знаю, захочу ли остаться подольше. Отворяю тихонько калитку, поднимаюсь к двери. В груди тяжело бухает, когда я робко стучу в зелёную дверь. В предыдущий раз вокруг было темнее, стучать приходилось ногой из-за шума в дома: не слышали ведь. Теперь там тихо совсем. А вдруг и хозяина нет? Уйду тогда, да и всё. Но он дома, я слышу торопливые шаги и какое-то бурчание. Открывает дверь, смотрит, опешил. Не узнаешь разве? Но нет, вот уже и улыбается, руками машет, чтобы проходила скорее, и я не могу сдержать ответной улыбки. Я скучала, очень-очень. — Илида! — восклицает, помогая снять плащ, вешает аккуратно на крючок, поворачивается с раскинутыми для объятий руками. Тянусь к нему, обнимаю, похлопывая по спине. — Пойдём, пойдём, у меня как раз вскипел чайник, ты очень вовремя. А может, ты голодная? Будешь есть? — Не отказалась бы, — признаюсь я искренне. Он провожает меня в столовую, принимается суетливо на стол накрывать, убегает в кладовую, нарезает чего-то, а я сижу и оглядываюсь. Здесь, кажется, ничего не изменилось, совсем. В тот раз только бардак кругом был. Бильбо ставит передо мной тарелку с хлебом, сыром, сюда же кладёт пару вареных яиц, вазочку с печеньем придвигает ближе, наливает чай в две большие кружки, только потом садится сам — напротив меня. Смотрит с улыбкой, тоже какой-то грустной. — Ну что, Бильбо, — спрашиваю, укладывая кусок сыра на хлеб, — рассказывай, как ты живёшь. Жую медленно, тщательно, я же в гостях — нужно вести себя прилично. А он пожимает плечами, руками разводит: — Да как я живу. Вот так и живу, добропорядочно и мирно. Хотя, конечно, скучновато, — усмехается. Делаю большой глоток обжигающего чая, теперь его очередь спрашивать: — У меня-то ничего интересного тут. Рассказывай лучше ты! Я думал, останешься... — заминается. Я не знаю, в какой момент он ушел из... Оттуда. — А когда ты вернулся? — уточняю, чтобы понять, с какого момента начинать. — Я от гномов уехал через неделю. Ну, после, ты понимаешь. Я понимаю. Помню против собственной воли. Он продолжает: — Балин мне выдал сундучок, лошадку мне снарядили, сопровождение выдали, да и поехал. — И даже не попрощался, — поджимаю губы. — Да как-то так быстро там всё. Извини уж. — Я там ещё несколько недель провела потом. В себя пришла окончательно... — теперь заминка у меня. Дурацкая память навязчиво подсовывает момент перед уходом, я прокашливаюсь: в горле пересохло. Отпиваю из кружки, продолжаю: — Ну, и уехала. Ох! — спохватываюсь, — Бильбо, я ведь козлика у забора оставила, можно его во двор, а? Он пожимает плечами, разрешает, цветов всё равно ещё нет, а траву вроде бы и не жалко. Я бегом спускаюсь за Гэндом, завожу его во двор, хоббит тоже за дверь выбирается — поглазеть. Поглаживаю козлика по жесткой шерсти, поясняю, поворачиваясь к хозяину дома: — Я его у гномов взяла. Мой верный спутник, зову его Гэндом. Бильбо прыскает в кулак, оценил юмор. Возвращаюсь в дом с улыбкой, снова усаживаюсь в столовой, хоббит ждёт продолжения моей истории. — Ну вот, с ним и бродила, по свету шатались, в основном по людским городам да деревням по востоку. К морю выбирались разок, посмотрели на мир. А потом на север, в деревни за Широм, я ведь, ну, оттуда пришла тогда. Перед походом. — И только теперь до меня добралась, значит, — подытоживает он, я киваю. — О! Мне есть, что тебе показать, я тут занимаюсь на досуге, знаешь, ли... Поднимается со стула, уходит куда-то, до меня доносится только шорох и ещё какие-то звуки, не могу различить. Я сидела тогда на этом же стуле, плюхнулась, набивая рот редиской, а с места напротив на меня бросали недоуменные злобные взгляды. Нет, не буду я вот это вспоминать, не буду. Бильбо возвращается, плюхается теперь на стул рядом со мной, отодвигает тарелки и осторожно укладывает на стол книгу в коричневом переплёте. Раскрывает её передо мной, я вижу нарисованную от руки карту. Перевожу взгляд на хоббита — не понимаю. Он объясняет: — Это я пишу. Записываю сюда наш поход, уже наполовину готово. — Здорово! — искренне хвалю, руку протягиваю: — Можно? Кивает, я начинаю листать страницы. Всё не читаю, так, пробегаю взглядом торопливо. Задерживаюсь над рассказом о троллях, там написано, как они схватили хоббита, как гномы пришли на помощь, но ничего бы у них не вышло, если бы не близящийся рассвет. Я снова улыбаюсь, смотрю на него. — Помнишь, да? — спрашивает, посмотрев в книгу. — Это сейчас забавным кажется, тогда я думал, что скорее от страха помру! — Меня там не было, мне-то дальше страшно стало, — признаюсь, — когда по равнине бежали от орков. — Да уж, — опускает голову, соглашаясь. — Тебе ещё поплохело потом не на шутку, они так все переживали. — Брось! — смеюсь уж открыто. Как же, переживали, они шрамов перепугались. — Мне тогда так понравилось в Ривенделле, — теперь он просто вспоминает вслух, не для диалога, просто рассказать хочет, а я слушаю с удовольствием: всяко лучше, чем спорить о гномах. — Я всё бродил, бродил там. Привык ведь дома жить, когда молодой был совсем, доходил до леса, но дальше ни разу не забирался. А тут! Эльфы, Ривенделл, водопады, фонтаны эти, ну как на картинке всё. А в Лихолесье как! Тёмное, мрачное вокруг. Ты помнишь? Я помню. Я всё слишком хорошо помню, так старалась забыть, но теперь каждый момент вспоминаю, сидя здесь, рядом с Бильбо, разговаривая за чаем. Наверное, не меньше двух часов мы проводим в этих воспоминаниях, по очереди спрашивая "а помнишь?". Мы оба всё помним, время ничего не стёрло. За окном начинает темнеть, я вижу, что он устал уже. Я уйду, только последнее спрошу, не могу уйти, не попытавшись. Формулирую, сложно, чтобы не выдать себя, своего волнения, заговариваю, нарушив повисшее молчание: — Ты... Ты общался с ними в эти годы? Писал? — Они навещали меня. Около года назад, наверное, может, чуть больше, вот так же, как ты явилась, после обеда, постучали в дверь. Ори и Нори, в синие горы спешили. — Как они? — спрашиваю тихонько, грустно. — Неплохо, — отвечает, ухватывая печенье из вазочки. — Рассказывали, как живут, работают. Всё как у всех; Торин правит, говорят, справедливо, не изменился ничуть, угрюмый, но король из него вроде бы хороший. Кили и Фили там всё проделки какие-то устраивают, Балин при короле постоянно, важная персона. Не могу больше, не могу слушать, не могу вспоминать. Он видит, как меняется моё лицо, наверное, вся мировая скорбь сейчас на нём написана. — Ты же всё равно, говоришь, по миру бродишь. Доехала бы уж, они бы рады были. Ори спрашивал, не появлялась ли ты. — Что мне там делать, Бильбо... Он только плечами пожимает, я поднимаюсь со стула: — Спасибо за чай, — благодарю. — Пойду я, наверное, поздно уже. — Куда ты в такой час! — всплескивает руками. — Оставайся. Давай, хоть на ночь оставайся, утром пойдёшь. Добавляет с заговорщицким видом: — У меня в гостиной теперь есть удобный диванчик. Я постелю тебе там, переночуешь. Соглашаюсь, но не могу просто так, предлагаю хоть посуду вымыть, оглядывая опустевшие тарелки на столе. Он смотрит прямо на меня, ждёт чего-то. Вспоминаю, смеюсь вместе с ним. Да, дошёл волшебник и до мытья посуды. Но мою всё-таки, потом в ванной сама намываюсь, не часто такие удобства подворачиваются. Хоббит желает мне доброй ночи, скрываясь за дверью собственной спальни, а я остаюсь здесь, в гостиной, сижу, подогнув под себя ноги, всё оглядываюсь. Доехала бы... Я бы могла, наверное. Только не хочу, не хочу это всё бередить ещё больше. Хватит с меня дома хоббита, здесь достаточно воспоминаний. В тот раз комната словно в тумане была от табачного дыма, я кашляла, глаза слезились. И из столовой слушала негромкое пение низких голосов. Отчего-то в голове теперь звучит та мелодия, я слышала её раз в жизни и теперь вспоминаю в точности. Кладу голову на подушку, я так старалась забыть — и всё зря. Такое невозможно просто взять и стереть. Закрываю глаза, сплю неспокойно. Просыпаюсь с рассветом, Бильбо, кажется, ещё спит. Осторожно складываю постельное, что он выделил для меня, выбираюсь в столовую, наполняющуюся солнечными лучами. Ставлю чайник, он посвистывает, а внутри меня растёт какое-то непонятное желание, я не осознаю его ещё, не могу разобрать свою тревогу. Понимаю вдруг, что было это уже, вот точно так же, только из гостиной доносилось недовольное ворчание, да здесь по шкафам рыскал забавный рыжий гном с большим пузом. И больше я не могу сопротивляться с желанием плюнуть на всё и оказаться прямо сейчас пусть не там, пусть где-то рядом, хоть поглазеть на гору, просто побыть ближе... Ближе к ним, ко всем. Большего не позволяю себе, но даже с этим не в силах бороться, да и зачем. Чайник снимаю, так и не закипевший до конца, у входной двери спешно обуваюсь, забираю мешок, посох хватаю, из спальни Бильбо выбирается, сонно потягиваясь. Потирает глаза: — Уже уходишь? А завтрак? — Спасибо за ночлег, Бильбо, — улыбаюсь, не буду ему ничего объяснять. Прощаюсь, выбегаю за дверь, тормошу Гэнда, он блеет на меня недовольно. Не ругайся, хороший мой. Ты козёл, а я женщина, так оно и бывает, я тебе спокойной жизни не обещала. Вывожу его за калитку, по тропинке туда, где становится пошире дорога, взбираюсь верхом, пускаю козлика рысью через хоббичьи поля, дорогой, которую помню наизусть, пройдя по ней всего раз, дорогой, на которой хочется уже выть и рвать волосы на голове от тоски. С этой тоской я так и не примирилась, лишь научилась прятаться от неё порой. Но на этом пути от неё никуда не деться, и я иду ей навстречу, надеясь, что, может быть, получится оставить её где-то здесь.