Выше неба

Из Пригорья выходим пешком, я топаю рядом с козликом. Когда устаю — взбираюсь верхом, он быстрее теперь двигается: меня ведь ждать не надо. Проезжаю по тропе меж деревьев, вспоминаю, как где-то здесь хоббит догнал нас. Я ставила тогда пару монет на то, что он явится. А к вечеру, когда уже темнеть начинает, добираемся до ниши в скале. На этом небольшом плато я осознала впервые, что гномы — не такая уж плохая компания, с ними не приходилось вести себя, как какая-то чопорная леди. Люди не всегда такие манеры признавали. Здесь и заночуем, раз уж решила путь повторять. Ещё день спустя мы с Гэндом в сумерках выбираемся на поляну, окружённую деревьями. Разрушенная ферма всё ещё здесь, теперь выглядит ещё печальнее, деревянные доски прогнили, остатки стен поросли мхом. Но я решаю остаться, набираю хвороста вокруг, развожу костерок. В Пригорье удалось раздобыть немного еды, сухарей для Гэнда. Хотя теперь уже и травы много вокруг. Но разве ж этот проглот откажется от сухарей. И нечего тыркаться носом в мешок — ужин должен быть лёгким, лакомство своё получишь на завтрак. Отодвигаю мешок от него, одеяло складываю вдвое, перед тем, как улечься сверху: земля ещё прохладная, не настолько прогретая весенним солнцем. Сверху накрываюсь плащом, он по-прежнему со мной. Засыпая, смеюсь от мысли вернуть, раз уж решила отправиться к Эребору вновь. Но нет, я не подойду близко, я только рядом побуду. Он-то теперь уже, наверное, и не вспомнит глупую курицу, а может, и вспомнит. Какое мне дело, он не увидит меня даже. Наутро мы не уходим сразу вперёд, по памяти я увожу Гэнда сначала в сторону немного — в чащу, мимо места, где намеревалась после ужина перехватить немного хлеба, который нарезал толстый гном. Туда, откуда, толкнув его, выбежал ополоумевший Кили. Как давно это было, а кажется, будто вчера, будто они просто ушли немного вперёд, а я вот-вот догоню их. Встряхиваю волосами, они мешаются, останавливаюсь, чтобы перевязать. Машу рукой козлику, притормозившему рядом — идём дальше. Мы выбираемся меж деревьями и кустарниками на ещё одну полянку, поменьше. Здесь в смешных позах застыли три статуи троллей, огромных и мерзких. Я представляю, как они схватили хоббита, как бежали на них гномы. Как эти неповоротливые твари пытались их затоптать, например. Обхожу по кругу, рассматриваю. Большой поржавевший котёл валяется чуть в стороне. Наверное, их котёл. Поджимаю губы: я в это время валялась в беспамятстве там, у разрушенной фермы. Мы уходим, я вспоминаю опять. "Ну, ткни её чем-нибудь". Я бы и сейчас предложила ему самого себя ткнуть. Тропа в подлеске выводит на равнину, тогда она была покрыта пожелтевшей, выгоревшей на солнце травой. Сейчас только просыпается после долгой зимы. Зеленеть начинает, покрывается островками мелких жёлтых цветов. Верхом я петляю по равнине, от нечего делать вспоминаю, как бежала за гномами от одних камней к другим. Теперь никто за мной гнаться не станет, враг повержен давно. У особо большого нагромождения спешиваюсь, подхожу ближе, веду рукой по валунам. Заглядываю в узкую расщелину. Поворачиваюсь обратно, к равнине. "Уйди, дура!" Улыбаюсь, вымучиваю улыбку, потому что хочу улыбнуться. Выходит с трудом. Козла веду за собой, по узкому проходу. Не останавливаюсь там, где становится шире и светлее, не хочу. Это воспоминание мне не нужно, оно похоронено вместе со шрамами, на моей спине теперь новые крылья, которые никто не сможет отрезать. Выхожу, перед взглядом простирается долина, переливаясь на солнце бесконечными фонтанами и водопадами. Хочу развернуться, выйти отсюда, обойти, может быть. Но меня замечают, зовут снизу, стражники. Допрашивают, кто такая, зачем явилась, я не придумываю ничего лучше, чем ляпнуть, что знаю Элронда. Усмехаются — его многие знают. Провожают во дворец, здесь один вдруг узнаёт меня, вспоминает, что пару лет назад гномы притащили меня, я выглядела гораздо хуже, была бледной и без сознания. Говорит, что владыки Элронда нет сейчас здесь, но предлагает ночлег, я с радостью соглашаюсь. В небольшой светлой комнатушке лежу на постели и вспоминаю, как наградила меня та эльфийка жутким видением. Не хочу задумываться, как, зачем. Может быть, встретив её теперь, я и поблагодарила бы её даже. Ухожу рано утром, в этот раз не сбегаю вслед за отрядом, мой отряд — Гэнд, бродит по большой зелёной поляне, радостно обжираясь. Эльфы провожают меня до конца долины, рассказывают, что в Мглистых горах сейчас безопасно, оставшихся гоблинов там перебили почти сразу после битвы с орками. Благодарю их, взбираюсь верхом, и Гэнд быстро несёт меня прочь, по каменистым холмам и хребтам, ловко взбирается всё выше и выше на перевале по узким тропам, стучит своими копытами о скалы, я крепко держусь, когда он резво подскакивает. В тот раз эти горы были страшным мучением для меня, я почти не соображала от страха. Теперь я могу увидеть, как красиво вокруг. Ночёвки на такой высоте холодные, ветер почти ледяной — приходится заматываться в большой плащ посильнее, к Гэнду прижиматься, чтоб не замёрзнуть. Когда спускаемся прочь с гор, вниз, вдалеке виднеется река. В тот раз я видела её сверху, в полёте. Губы сами собой расплываются в мечтательной улыбке, здесь я перестала бояться. Вдалеке справа нависает, выдаваясь вперёд, скала, с которой мы улетели. На которой я нашла своего короля в гноме с мрачным лицом и глазами цвета моря. Эти воспоминания стирают улыбку: их я не хочу больше других — но пропускаю через себя, разводя костёр среди редких деревьев. И засыпая, гляжу туда, вверх, на скалу. Там я нашла то, что заставляет сердце до сих пор биться, то, ради чего я бродила всё это время, отплачивая за жизни — его и его племянников. Ведь этого и хотела, не больше, я понимала, что большее невозможно. И теперь понимаю и помню. И не надо мне большего, мне хватает полученного. Утром позволяю себе поспать дольше немного, день обещает быть тёплым и солнечным, солнце, едва встав, начинает пригревать, поначалу приятно. А когда вдоль реки мы с Гэндом выбираемся к деревушке, где есть переправа — печёт уже слишком сильно. Я задерживаюсь в селении, не тороплюсь, полдня провожу среди больных и покалеченных работой или неаккуратностью. Денег не беру по-прежнему, зато как следует набиваю мешок снедью, а заодно договариваюсь о том, чтобы перебраться на другой берег. Уже после обеда схожу с плота, тяну за собой козлика — пить он воду любит, а вот плыть по ней ему совсем не нравится. Благодарю перевозчика, и мы бредём вновь вдоль реки, возвращаясь немного на восток. Я останавливаюсь, завидев высокую скалу впереди, гляжу на неё несколько мгновений. Сворачиваю отсюда, приближаться не желаю. И вспоминать не хочу, но не выходит. На той скале я сошла с ума, впервые коснувшись лица, будто спящего, если б не раны. Лица с грубыми чертами и жёсткой густой бородой. Бреду вперёд, угрюмая теперь, почти как тот король. Он спрашивал, что я делаю с ним. А он чем лучше... К вечеру следующего дня по на ходу меняющемуся пейзажу выбираюсь к огромному дому, в окнах горит свет. Интересно, он тоже вспомнит меня? Наверное же, не так часто бывают здесь гости. Стучу в огромную дверь немного неуверенно. Смотрю на Беорна, распахнувшего его, снизу вверх, робко. Он вскидывает кустистые брови: — Болезная, ты, что ли? — выглядывает чуть вперёд, за меня, задерживает взгляд на козле. — Одна? Заходи. Я собираюсь спросить разрешения оставить Гэнда во дворе, мужчина опережает: — Козла отпусти, отсюда никуда не денется, пусть отдыхает снаружи. Внутри за ним я выхожу на кухню, усаживаюсь напротив него на высокий стул. Прошусь переночевать, само собой, готова по хозяйству сделать чего надо, здоровая ж теперь, между прочим, и забор покрасить могу, и поле перекопать, если надо. Мысленно добавляю просьбу не отправлять меня рубить дрова. — Да брось, то я гномов не люблю, да и то, уже не всех. А ты тем более, так оставайся, — пожимает плечами. Встаёт с места, накрывает немного на стол. Ставит бутыль со своей медовухой, тарелку с хлебом, миску с овощами. Замечает с усмешкой: — А ты, гляжу, впрям уже здоровая совсем, щёки, вон, порозовели, отъелась. А то первый раз притащили тебя белую, никакую, другой так вообще валялась порезанная вся. Я вспоминаю, как после всего, когда я уже перебралась из лазарета, Кили рассказывал мне про самый конец битвы. Тогда в небе появились огромные орлы и Беорн одновременно с ними явился. В медвежьем обличии, свирепый, страшный, раскидывал орков и гоблинов, будто от мух отбивался, а не от вооружённых до зубов тварей. Как бы уж ни относился к гномам, пришёл сражаться бок о бок с ними. И меня видел, выходит. Кто ж, интересно, не видел. — Ну что там, в Эреборе? Жизнь кипит? — спрашивает, разливая ароматный напиток по двум кружкам, я гляжу на него недоумевающе, не сразу возвращаюсь к реальности. Мычу что-то невнятное поначалу, потом беру себя в руки, рассказываю ему то же, что Бильбо говорила. Ушла, шлялась по свету. Чего там у гномов — знать не знаю, вот, иду поглядеть. Он придвигает кружку ближе, пока говорю, кивком головы пить велит. В этот раз даже не пытаюсь отказываться, отхлёбываю немного, а он уже вторую себе наливает. Выпив, затягивает незнакомую мне песню своим хрипловатым голосом, но поёт хорошо. Я пью ещё, слушаю его пение. Закончив, он переводит дыхание, опустошает кружку ещё раз — интересно, такому огромному сколько выпить надо, чтобы свалило с ног? И начинает другую, повеселее, эту я знаю, но подпевать не берусь: глаза слипаются, я устала сегодня, да и час уже поздний. Беорн осторожно тормошит меня, когда начинаю дремать, отправляет спать. Я просыпаюсь рано утром, приподнимаюсь немного, гляжу в окно — там едва начинает светать. Но в голове гудит немного, вставать окончательно совсем не хочется. Я укладываюсь обратно, намереваясь поваляться с полчаса. И засыпаю, сплю, пока из того окна полуденное солнце не бьёт по глазам, как бы ни повернулась, приходится просыпаться. На кухне тарелка с остывшей яичницей, хозяина дома внутри, кажется, нет. Умываюсь, ем торопливо, выхожу прочь из дома и обнаруживаю его сидящим прямо на траве рядом с моим козлом. Беорн замечает меня, цокает языком и недовольно покачивает головой, продолжая водить большой щёткой по спутанной шерсти Гэнда. — Совсем за животиной не ухаживаешь, — бурчит мужчина. Я только делаю виноватое лицо в ответ, но он уже не обращает на меня никакого внимания. Возвращаюсь в дом, чтобы забрать посох и мешок, а выхожу через другую дверь, не могу удержаться. На задний дворик, тут так и стоит до сих пор широкий пенёк, в него воткнут топор. Опускаю взгляд в землю, меня накрывает тоской так, что становится трудно дышать. Оставить бы её на этом дворе. Но не выходит — я ухожу, а она по-прежнему со мной. Я дожидаюсь, пока Беорн закончит приводить Гэнда в порядок, запрягаю вновь. Усаживаюсь верхом, прощаюсь с хозяином дома. Он желает удачи, приветы передаёт. Я пытаюсь улыбнуться вместо ответа: удача мне ни к чему, да и приветы передать не смогу. Солнце жарит на лугах, по которым быстро проносит меня мой козлик, почти так же, как и тогда. И так же мы останавливаемся спустя часы у входа на лесную тропу, Гэнд отдыхает, первым принимается за еду. А я стою и глазею на лес — он сильно изменился. Перекусываю наспех, дальше пешком, козлик — следом. Иду по тропе, то и дело задирая голову — там теперь куда больше зелени, а вокруг нет той тишины мёртвой, один раз даже мелкий кролик пересекает тропу немного впереди меня. Но с тропы я всё равно сходить не решаюсь, кто знает, насколько избавилось это место от тёмной магии. Бреду, опираясь на посох, мешок тащит Гэнд на себе, когда мы проходим мимо зеленеющей полянки, которую открывают взору чуть редеющие здесь деревья, нас окружает вдруг стайка бабочек, пролетают мимо, вперёд, взмахивая своими разноцветными крылышками, скрываются впереди, за толстыми стволами. Паутины теперь тоже нигде не видно, совсем, и мха на деревьях поменьше немного. А солнечного света едва-едва прибавилось, и тот исчезает, наверное, вечереет уже. Привал устраиваю на тропе, даже костерок не разжигаю, Гэнда привязываю к ближайшему стволу — на всякий случай. Прости, мой хороший, но здесь так надо, здесь нельзя сходить с тропы. Наутро он недоволен: вокруг трава, а я не пускаю. Вместо извинений даю ему двойную порцию сухарей, вот, радуйся этому и терпи, будь мужиком. Сама завтракаю на ходу, не хочу долго засиживаться здесь. И бреду вперёд, ведя козлика за собой. Верчу головой, разглядываю так сильно, хоть и не окончательно изменившийся пейзаж вокруг. И всё равно не по себе здесь, совсем. Особенно у реки, хотя теперь её перейти проще: каменный мост стоит себе, отстроенный заново. Когда мы уходим ещё немного вперёд, где-то сзади раздаётся тихий шелест, я останавливаюсь, резко. Поворачиваюсь всем телом, одной рукой хватаюсь за кинжал. Замечаю движение, теперь явно дальше, чем место, откуда раздавался звук. И серую хламиду, мелькающую за деревьями, серую же остроконечную шляпу. До ушей доносится смеющийся по-доброму крик: — Не нужно благодарностей! Моргаю и уже ничего не вижу больше. Ругаюсь про себя, благодарностей ему ещё! Ты бы ближе подошёл, я бы тебе посохом своим такую благодарность выдала! Поджимаю губы, выдыхаю шумно от бессильной злобы, гляжу на Гэнда, он стоит теперь передо мной, и если б не был козлом, я бы решила, что стоит в замешательстве. — Это вот ещё один козёл. Тёзка твой, чтоб его, — объясняю. Ай, ты ж всё равно не понимаешь. Машу на него рукой расстроенно, отворачиваюсь, снова бреду вперёд. Благодарностей... Наглый старикан, заманил в это всё таинственными обещаниями. Я, между прочим, вот на такой исход вообще не рассчитывала. Костёр вечером развожу нервно, руки не слушаются оттого, что я всё ещё злюсь. Но огонь нужен: здесь, в глубине леса, ночью куда темнее, чем на его окраине. И уснуть не могу никак, ложусь, поднимаюсь несколько раз, усаживаюсь у тлеющих деревяшек. Смотрю на посох, который положила рядом. Деревяшка... Быстро мотаю головой и ложусь всё-таки, нужно спать, а не думать и вспоминать тут. Следующий день начинается серо, я уже не злюсь, но меня жрёт моя тоскливая печаль изнутри. Жрёт так, что хочется развернуться, плюнуть и уйти. Или просто бухнуться прямо здесь, свернуться калачиком и выть. Но я зачем-то иду вперёд, я только посмотрю на гору вблизи и тогда развернусь, наплююсь вдоволь и навоюсь.