Чистая нота

Оказалось, Мелькор отвык быть один. Отвык от Пустоты. В присутствии Эру все ощущалось иначе. А теперь опять остался только Мелькор и Врата Ночи, которые не откроются, что бы ни случилось. Но Мелькор все же пробовал звать: "Откройте мне! Откройте! Я не могу больше здесь! Впустите меня! Прошу, впустите..." У него не выходило даже крика. Мысленная речь звучала не громче шепота. Может быть, поэтому его не слышали. Или не обращали внимания. Или не верили. Или им было просто все равно. Все равно... Им все равно! А раз так, пусть и они не ждут от него пощады. Однажды он сам распахнет эти Врата, и... И исчезнет, а они будут живы и счастливы в новом мире. Без него. Нет! Это так несправедливо! Неправильно! Он не может, не должен исчезнуть. Он не хочет исчезать! "О, Эру, услышь меня!" — обратился Мелькор к тому единственному, кто не был безразличен к его судьбе. Или говорил, что не был безразличен. Неважно. Пусть он появится вновь! Но Эру не появился. Лишь на мгновение Мелькор будто опять почувствовал его прикосновение. От этого одиночество стало еще горше, и Мелькор заплакал. Заплакал... хотя у него и не было фана... Словно когда-то, до первого воплощения, когда он мог петь, говорить, смеяться и плакать, не думая, как делает это. Правда, тогда он не проливал слез, предпочитая доставлять другим причины делать это... Зато теперь слезы текли и текли... Слезы одиночества, страха и усталости... и вместе с ними как будто вытекали сами одиночество, страх и усталость, оставляя Мелькора пустым, потому что именно они давно уже составляли почти все его существо, затмевая даже злобу, ненависть и жажду власти, которые еще раньше поглотили все другое, что было в его душе, и за которые он привычно продолжал держаться... Но и они как будто таяли... Так от него в самом деле ничего не останется! Или наоборот? Разве не проще в пустоте найти ту искру? Ту единственную чистую ноту, о которой твердил Эру? Найти, пропеть и больше не оставаться одному. Наверное... Если Эру поступит, как говорил. Это не должно было быть слишком сложно. Но чем больше Мелькор старался, тем хуже получалось. Звука не просто не было: с каждым разом на Мелькора как будто все больше давило что-то, одновременно изнутри и снаружи, пока давление не превратилось в боль, а боль не сделалась такой сильной, что на время ослепила Мелькора. И когда он пришел в себя, то долго не мог даже помыслить о новой попытке. Просто замер, прижавшись к Вратам. Опять. Словно любое действие было обречено заканчиваться для него именно этим. Так почему бы не оставить все, как есть? Ничего не делать, не думать, не чувствовать. Забыть о жизни и смерти... Встретить столь жалкий конец?! Ему, величайшему из айнур, который когда-то мог без усилий заполнить музыкой все Эа. А мог бы заполнить и Пустоту, если б у него был Пламень Творения. Да, точно мог бы. Тогда мелодии текли легко, едва не обгоняя одна другую, они разлетались от него... обретали жизнь... А потом уже не разлетались... он не хотел отпускать их на волю... хотел привязать к себе и мелодии, и творения, свои... и особенно чужие... хотел владеть и властвовать ими... а они умирали. Музыка умирала. Умирала, пока он изменял и разрушал или пропитывал своей силой чужие творения. И теперь у него нет музыки. Он разучился отпускать ее. И некого винить, кроме себя... "О, Эру, я понял! Я так виноват... я прошу прощения... правда...". Никто не ответил, и на этот раз Мелькор знал почему: слишком часто он использовал эти слова, не понимая, не чувствуя толком, что они должны означать. И теперь не мог бы сказать, чем эта "правда" отличается от той "правды", которую он сказал Эру на прощанье, в чем разница между этим "прошу прощения" и тем "прости меня", которое он кричал Манвэ во время суда. И есть ли вообще отличие? Нет, слова не годны. Нужна и в самом деле нота. Чистая нота. И он найдет ее. Непременно разыщет. Надо только захотеть, по-настоящему захотеть... представить, как она летит... маленькая, свободная и живая... Звенит и сияет в Пустоте. Вспомнить, как легко отпустить ее... Гораздо легче, чем удерживать. Да. Легко... Радостно... Совсем не больно... Нисколько не жалко... Она летит и сияет... Искра в темноте... тень среди яркого света... единственная капля чистой прозрачной воды... песчинка золота... или простой горной породы, но не менее драгоценная, самая первая... тишайшее дуновение ветра... одна мысль... один еще не ясный образ... одно воспоминание... один вздох сострадания... Мельчайшая частица всего того, что он знал и забыл. Она есть. Она должна... Да! Она правда есть! Целое мгновение он слышал ее, свою пронзительно — до крика — чистую ноту. А потом она угасла вдали. Но ведь она была! Была!!! Была. Или... только почудилась ему? Сколько уже он пробовал, забыв себя? Сколько мечтал о ней? И как узнать теперь, существовала она или нет? — Отец! Ты ведь тоже слышал ее?! Ведь слышал?! — крикнул Мелькор, что было мочи. Его голос разнесся по Пустоте, глухой и грубый, нисколько не мелодичный, но, без сомнения, живой голос. Его голос. Настоящий. Не мысленная речь. Он мог говорить! Значит, была и нота. Но что если Эру все равно не придет? Если он на самом деле... Однако испугаться Мелькор на этот раз не успел. Эру уже снова шел к нему по Пустоте. Мелькор бросился навстречу, в то же время повторяя свой вопрос: — Отец, ты... — Слышал, конечно, слышал, — заверил его Эру. — И ты будешь теперь учить меня музыке? — тут же снова спросил Мелькор. — Буду, — ответил Эру. — Я же обещал. Значит, он больше не останется один! И не исчезнет! Так вот какая она... радость. А он забыл. Но теперь... — Я быстро научусь! — воскликнул Мелькор. — Вот увидишь. Эру только улыбнулся и покачал головой. Впереди у Мелькора было еще много работы, совсем не легкой и не быстрой, но теперь была и надежда на благополучный исход. А что до времени, то его впереди довольно: в Арде пока подходила к концу только Седьмая Эпоха.