Часть 3. Они.
3 октября 2016 г., 22:08
Примечания:
«...В сказках, что поведал когда-то отец, все было чудесно и хорошо, и светом сияли души, и мрак не проникал в сердца, исполненные смирения и доброты… В сказках солнце светило для всех, и счастье было столь просто и прекрасно… Но все не так ведь в жизни…» Из записей Кристины Даае. Дата не указана.
Он вдруг весь содрогнулся. И поднес быстро и испуганно руку к лицу, глядя теперь не на нее, а себе под ноги. Кристина, охваченная внезапно странным порывом, поспешно отвернулась. Над морем взвыл протяжно ветер, унося с собою последние клочья света и погружая все вокруг во тьму. Фонарь, что держала в руке Кристина, горел исправно, и красноватые блики плясали подле нее на песке. Ей нечего было скрывать истинных своих чувств. Эрик и так знал все. Знал все и тогда, когда она, простодушная, мыслила еще себя искусной лгуньей. Она лгала ради него. Она брала грех на душу, она содрогалась от ужаса каждое мгновение, ожидая кары за свою ложь, за свое преступление, и она хранила страх свой в самой глубине души, как хранят обыкновенно самую страшную тайну. Она не желала причинять ему боль. Но отчего-то всегда случалось именно так. Она была для него раскрытой книгой. Всегда. Он читал ее — как и всех представителей рода человеческого — с легкостью каждое мгновение. Читал, грубо врываясь в ее душу, сокрушая хрупкие стены, что возводила она столь тщательно — и безуспешно — меж ним и собою. Читал, причиняя им обоим боль. Он знал все. А она продолжала лгать. Наверное, чтоб создать для него — или для себя — призрачную иллюзию надежды на то, то ей не все равно, что душа ее не утратила еще хрустальной чистоты и осталась восторженной и невинной. Сострадать было ей всегда легко. Доброе слово находилось у нее для маленькой балерины, для хористки, для любого, кому оно было нужно. Сердце ее просто-напросто не могло быть равнодушно к чужому горю, к чужой беде. С Эриком же все было не так. Все, что она — неблагодарная маленькая Кристина! — делала для него, оказывалось пустым, никчемным и фальшивым. Кристина знала, что должна быть рядом с ним. Каждое мгновение. Всю жизнь. Хотя бы из благодарности и жалости. И она, наверное, сумела бы решиться. Не теперь, когда-нибудь после, когда сны ее перестали бы источать соленый запах моря и легенд, что въелся навсегда в старый алый шарф. Но Эрик — она знала! — желал большего. Желал того, что она не сумела бы дать никогда. Желал искренности и чистоты Крошки Лотти. Эрик не понимал — не желал понять! — того, что той Кристины Даае, что проливала слезы счастья в тот миг, когда ей впервые явился Ангел Музыки, более не было. Она готова была снести все, лишь бы не нанести Эрику новый удар. Она все продумала. Он не должен был услыхать того, что говорила она, не имея более сил таиться ото всех и от самой себя, Раулю. И он не имел права следить за нею. Но Кристина не мыслила себя без него. Она была связана с ним. И он услыхал бы ее голос и за тысячу верст от Парижа. — Кристина думала, что сумеет скрыться от Эрика? — вкрадчиво спросил низкий голос в ее ушах. Она не повернула к нему лица. Где-то вдалеке уже сияла облитая серебром луна, одинокое пятно света в темных небесах. Воды моря, перешептывавшиеся меж собою, то и дело вспыхивали искрами света. — Нет, Эрик… Она всегда знала, что он найдет ее. Не было в спешном, необдуманном побеге смысла, но Кристина — наивное дитя — верила еще в сказки, верила в то, что милый Рауль станет защитой ее от всего мира. И от Эрика тоже. А ведь Эрик был, пожалуй, единственным, кто никогда бы не причинил ей вреда. — Тогда, быть может, вы, Кристина, ждали, что Эрик не сумеет более преследовать вас? Кристина содрогнулась от ужаса. Эрик всегда говорил о смерти с легкостью, пренебрежением и холодом. Говорил так, словно уже однажды умер. Ветер легко коснулся волос ее, будто бы успокаивая. Кристина поглядела на небо. Все здесь, в этих землях, было ей дорого. И она ощущала себя здесь увереннее, точно бы каждое движение моря и каждый вздох ветра давал ей сил. Эрик же — она чувствовала это так ясно! — был взволнован и испуган тем, что оказался под огромным звездным небом, дышащим свободой. В подземельях он был сильнее ее. Теперь — нет. Но Кристина не желала быть сильнее. Когда Эрик — как в тот миг — делался вдруг хрупким, не имеющим опоры, болезненно напряженным, все ее страхи перед черной ужасной птицей, что следовала за нею повсюду, обращались жалкой пылью. И она становилась отвратительна самой себе. Как она, Кристина, могла предать его? Как могла оставить его одного в той тьме, где он медленно сходил с ума, разлагаясь и умирая? Кристина не могла по-другому. Она боялась умереть там вместе с ним и ненавидела себя за это. — Как вы можете… — прошептала она, слабея в одно мгновение. — Эрик, я никогда… — Не думали, что Эрик вас услышит? — Кристина вдруг увидала, как сверкнули янтарным блеском его глаза. — Думали, что в свете дня он сгинет, сгорит в языках пламени или что-то вроде того? Нет? А, быть может, вы хотели, чтоб Эрик услыхал?.. Она осмелилась глянуть прямо в два немигающих глаза, светившихся во тьме. Ей теперь чудилось, что в глазах его играли алые языки огня. — Я не думала… — Вы никогда не думаете, Кристина! — сказал вдруг он зло и громко, точно желая, чтоб слова его разнеслись далеко. — Ни о чем и… ни о ком! Вам ведь не только Эрик, но и никто не нужен, кроме ваших каменных ангелов и пустых, глупых воспоминаний!.. В ушах ее встало эхо. Голос, чарующий и безжизненный, разлетелся вмиг на острые осколки, брызнувшие прямо в нее. Ей почудился хруст. Осколок вонзился прямо в сердце. — Не смейте! — закричала вдруг Кристина. Дыхание ее вдруг перехватило. — Не смейте, я не позволю вам!.. В глазах ее вдруг потемнело. И она испугалась самой себя, своего гнева. Больно. Ей было теперь больно. Как мог он говорить с пренебрежением о том, что было ей дорого? Как мог он обвинять ее в том, что нет у нее сердца? Она ведь думала о матушке Валериус, о любимой своей подруге Мэг, о Рауле… Она молилась о них, она желала всем сердцем поскорее встретиться с ними… Но в глубине души она мечтала остаться здесь, в Перрос-Гиреке, чуть дольше, чем хотела прежде. Здесь она скрывалась от всего, что было ей в тягость. Здесь ее сердце оживало. Здесь она оставалась наедине с призраком своего детства и говорила, не боясь ничего, с отцом обо всем, что волновало ее. Здесь она иногда забывала обо всем. Кристина плакала. Две или три слезы скатились быстро по ее щекам. — Кристина плачет, — возвестил над ее головой — совсем рядом! — его голос. — И Эрик тоже плакал тогда… Ваши слезы, Кристина, причиняют гораздо большую боль, перестаньте… Скажите только… Эрик неправ? Кристина сжала губы. Слезы ее высохли столь же внезапно, сколь и полились из глаз. — К чему вам это все, Эрик? Вы ведь знаете все, знаете, что я теперь не пою?.. Мой голос умер… — М-моя музыка тоже, — Голос Эрика болезненно дрогнул, а после вернулся к мелодичному спокойствию. — Она ушла… Ушла вместе с тобой, дитя мое. Кристина встрепенулась. — Ангел!.. К ней вновь обратился Ангел Музыки, ее гений, ее божество. Она едва сдержала улыбку, промелькнувшую быстро на губах ее. Ей на мгновение стало теплее. А потом она покачала головой, прикрыв на мгновение глаза, и опустила взгляд. — Я успел закончить своего «Дон Жуана», Кристина. Она поглядела на него почти что с удивлением. Она уж и думать забыла о его творении. Эрик никогда не играл его ей. Помнится, Кристина однажды попросила его сыграть, да только Эрик отказал ей. А она все равно услыхала. Когда он играл «Дон Жуана» после того, как она сорвала с него маску. Кристина тогда чувствовала себя неважно. Ей было дурно, и она едва держалась на ногах, тяжело опираясь о стену. Музыка Эрика была криком, хаотичным потоком звуков, будто бы созданным в небрежности жеста. Не было в той музыке красоты... в обыкновенном смысле этого слова. Кристина и не думала никогда, что доведется ей однажды услыхать живую музыку, что способна будет пульсировать живым страданием. Каждая нота причиняла Кристине боль. Музыка дышала тьмой, отчаянием и холодом. Она вся, казалось, была осязаема, она проникала под кожу, въедаясь в живую плоть, она лилась по венам жаром. Кристина закрывала ладонями уши. Она едва дышала, глотая жадно сырой отвратительный воздух подземелий. Ее страдание было жалко, ничтожно и бессмысленно. Эрик ведь страдал гораздо более, чем она. Кристина рыдала, не смея двинуться с места. Музыка Эрика была тисками, орудием пыток, раскаленными до красна щипцами, что терзали ее душу. Все, что творил Эрик, было убийственно. Кристина, к счастью, не запомнила ничего из того, что услыхала. Она никогда не помнила дурных снов, лишь в глубине души ее оставалось волнение. Эрик говорил, что «Торжествующий Дон Жуан» стал работой его жизни. А еще сказал как-то, что все для него будет кончено, когда последняя нота будет записана. Кристина вдруг ощутила непреодолимое желание коснуться Эрика, чтоб убедиться в том, что он не призрак. От него ведь можно было ожидать чего угодно. — Сущее ребячество, Кристина, — В голосе Эрика звучало странное веселье. Он, верно, заметил движение ее руки. — Эрик уже мертв внутри, мертв давно… Гроб уже готов... Скоро... — Эрик!.. Она не могла спасти его, она знала это. В его глазах что-то неуловимо изменилось с их последней встречи. Они будто стали темнее… Дурной знак. Ей вдруг стало невыносимо горько за него. — Не стоит, Кристина, — мягко, почти ласково произнес он. — Лучше скажите мне… Вы и виконт… Кристина вздохнула тихо. — Что вы хотите знать, Эрик? Он теперь уехал, он ведь мечтал об экспедиции… Его не будет, верно, еще полгода, а после мы… — Вы верите в это? — прервал ее Эрик. Его глаза сузились, пытливо всматриваясь в лицо ее. — Верите в то, что намереваетесь сказать? Она хотела было ответить, но отчего-то не стала. Меж ними — Раулем и Кристиной — всегда стояла тень Эрика. Кристина прежде думала, что ничто не способно разрушить любовь. Ложь, ложь, ложь! Они оба устали. Кристина всегда мечтала об уюте, исполненном аромата свежей выпечки и карамельного сиропа, о тепле и нежности объятий, о счастливом спокойствии и… об обычной жизни, размеренной, легкой и радостной. Они с Раулем не сумели… Им не хватило сил. Они не были готовы, они ведь были еще оба детьми. Кристина усмехнулась, поставила фонарь и принялась натягивать на покрасневшие пальцы перчатки, чувствуя на себе внимательный взгляд светящихся глаз.
