Gravity

      Побережье так одиноко в ночи. Безлюдное и тихо шепчущее далекую песню моря. Оно шевелится маленькими солнечными песчинками и шуршит холодными волнами. Посапывает, шелестя покачивающимися от легкого ветерка травами. А миллиарды сверкающих и потерянных звезд блестят и в небе, и в воде, заливая все своим волшебным светом. Если ты вдруг сядешь на самый край берега, где сталкиваются пенящиеся волны с сырыми песчинками, и спросишь побережье, почему же оно так одиноко, то в ответ услышишь лишь многовековую терпеливую тишину: все вдруг умолкнет. Перестанет шептать и поскрипывать, шуршать и звенеть. Словно и не говорило никогда. Словно оно неживое, неподвижное, замершее и безгласное.       Побережье так одиноко.       Годы ползут, уходят, убегают, вот уже и шесть календарных промчались мимо, даже не остановившись. Только белоснежные листы с числами уносились птицами вдаль, взвиваясь и кружа, кружа и взвиваясь… Проскальзывали мимо танцующих трав, лавировали и отражались в синем море, зарывались в еще не нагретый ранним утренним солнцем песок. Пляж на заре был еще прохладным и девушка, пришедшая сюда в такую рань, порой ежилась от треплющего длинные светлые волосы бриза. Она сидела здесь совсем одна, свежим ранним утром, а солнце еще только подглядывало из-за кромки моря, прогоняя последние звездочки с небес. В вязанном для самой же себя кардигане было уютно, а любимые и потертые от времени джинсы лишь добавляли комфорт. Сидела она, как это обычно и бывает, на небольшом покрывале, чтобы не замерзнуть на холодных песчинках. Мягко перебирала тонкими пальчиками страницы очередной книги и вчитывалась в каждое слово, напечатанное кем-то совсем давно, изысканное и неповторимое, в которое автор вложил кусочек своей блуждающей души. Эмма любила читать, любила приходить сюда, усаживаться на прохладную землю, вслушиваться в шум волн и шелест переворачиваемых ею страниц, а иногда и улыбаться своим мыслям. Но несмотря на все удовольствие, которое она получала, проводя каждое раннее утро здесь, она чувствовала себя одиноко и потерянно, потому что никто никогда не отвечал ей здесь. Лишь шум моря, скрип песка, шуршание трав и шелест страниц.       Побережье не так одиноко теперь.       Минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы: все вновь пролетало незаметно… Снова шесть календарных, а побережье все то же: ловит и забирает время. И она снова сидит здесь, теснясь на небольшом покрывале вместе с молодым человеком, которого полюбила. И который полюбил ее. Это не была история какой-то неземной любви, просто они повстречались однажды, просто осознали, насколько сильно нуждаются в обычном человеческом чувстве — любви. На ней легкое светлое платье и вновь книга в руках, а светлая голова покоится на родном плече. Киллиан был художником, но он не любил это громкое, по его мнению, слово, просто молча доставал карандаш и блокнот, начинал рисовать, мягко выводя плавные линии на бумаге. Чаще всего рисовал он Эмму и побережье, потому что любил это место и эту девушку. Он мог бы рисовать ее без конца, старательно выводить каждую родинку на лице, каждую ресничку, светлую прядь. А особенно сильно он любил рисовать ее глаза. Никогда не пользовался ни красками, ни цветными карандашами, но зелень ее бездонных глаз была так уникальна и неповторима, что он всегда вырисовывал их с предельной точностью, пользуясь акварелью или карандашами. Иногда, когда так хотелось услышать ее нежный тембр, он тихо говорил чуть хриплым голосом: «Почитаешь для меня?» И она читала, сначала совсем тихо и неуверенно, потому что было непривычно, ведь она словно делилась чем-то сокровенным. Но затем становилось все проще, и на его лице расцветала нежная улыбка: ему нравилось то, как проникновенно она читает для него. Часто они сидели, зарыв ноги в песок, который успел немного нагреться от солнца, лежащего на море. И с каждым днем узнавали друг друга все больше, привязывались все сильнее. Так молоды и так счастливы. Все здесь было спокойно и умиротворенно, но побережье все еще не отвечало. Лишь шум моря, скрип песка, шуршание трав, шелест страниц и шорох карандаша.       Побережье не одиноко.       И снова шесть календарных, снова все по-прежнему, только вот побережье не так одиноко, как раньше. Как обычно, Эмма читала очередную прекрасную книгу, а Киллиан рисовал. Но песок становился горячим, и сидеть на нем уже не было таким приятным занятием. Поэтому сейчас они гуляют по самому берегу, где вода изредка касается босых ног. Идут, держась за руки, а рядом, где еще совсем мелко, бежит их новый друг, пес, пятно на глазу которого доступно объясняет его кличку — Пират. Он бежит, перебирая маленькими мохнатыми лапками и лая на пенящиеся волны, сбивающие его его с пути. Киллиан смеется, когда Пират выпрыгивает из воды и начинает трястись рядом с Эммой, избавляясь от воды. Но затем его лицо становится серьезнее, он подходит ближе и берет ее руки в свои. Два силуэта на фоне поднимающегося из воды солнца. Молодые мужчина и женщина стоят лицом друг к другу, из-за чего заметна их небольшая разница в росте. Но это совсем неважно, потому что они в любом случае всегда будут тянуться друг к другу, насколько тяжело это бы не было. И все, о чем эти двое могут думать сейчас — это прекрасное совместное будущее, сияющее ярким солнцем в самой вышине. Он в последний раз проводи по ее ладоням, касаясь кончиков ее пальцев, а затем опускается на одно колено, не отрывая от нее глаз, ведь она так прекрасна, ведь ее сердце принадлежит ему. А она звучно, нервно и счастливо смеется и тоже усаживается на колени перед ним, от чего песок немного покалывает кожу, но это тоже не важно. «Да» — говорит Эмма, и Киллиан осторожно обхватывает ее ладонь, надевая прекрасное, какое мог выбрать только он и только для нее, кольцо, символ их безграничной любви. Они дарят друг другу нежные поцелуи и объятия, не находя в себе сил оторваться. Пират, словно понимая, как важен этот момент для влюбленных, радостно скачет вокруг и лает порой. Но побережье молчит. Лишь шум моря, скрип песка, шуршание трав, шелест страниц, шорох карандаша и лай собаки.       Побережье совсем не одиноко.       Часовая стрелка без конца ходит по кругу, стучит, отсчитывает часы. И с каждым разом все быстрее, быстрее, быстрее… И вот опять шесть календарных. Все меняется. Люди становятся старше, рождаются и умирают. Время не щадит никого. Но только побережье остается таким же невозмутимым и стойким, будто его ничто в мире не может поколебать. Сегодня так жарко. Они сидят на покрывале, но уже другом, намного больше, чтобы поместилась вся их счастливая семья. Эмма сидит в объятиях любимого мужчины, мужа, отца ее прекрасной дочери. В руках, по обыкновению, книга, и женщина совсем привычным жестом переворачивает очередную страницу, поправляя очки. Киллиан держит свою голову на светлой макушке жены, глядя на берег и следя за своей дочерью. Она бегает по краю, весело смеясь и оборачиваясь на Пирата, который несется за ней и лает вдогонку. Руки и ноги девочки в песке, как и сам пес. Затем девчушка останавливается и глядит на своих родителей, а отец дарит ей в ответ самую искреннюю улыбку, самую родную и нежную. Ребенок улыбается в ответ и бежит к своим родителям, кричит: «Мамочка! Папочка!», и уже готовится налететь на маму, обнять ее и послушать какую-нибудь интересную историю, но Эмма успевает нехотя вылезти из объятий мужа, отложить книгу, снять очки, и подхватывает девочку на руки, говоря, что ей нужно умыть ладошки, прежде чем обниматься. Ее темненькие волосы разлетаются, когда она кивает, соглашаясь с Эммой. Они идут к морю, и, когда достигают границу воды и песка, женщина бережно смывает прилипший песок с маленьких ручек ее солнышка. Когда же она заканчивает, девчушка смеется и сжимает шею матери в совсем по-детски слабеньких объятьях. Киллиан остается на покрывале, усаживается поровнее, треплет по лохматой голове Пирата и берет в руки отложенные карандаш и бумагу. Теперь он рисует побережье, дочь и жену. А побережье так и молчит. Лишь шум моря, скрип песка, шуршание трав, шелест страниц, шорох карандаша, лай собаки и детский смех.       На побережье так людно.       Шесть птиц, которые несут такое значимое название, как «годы», пролетают мимо. Иногда кружат, иногда сбавляют ход, иногда просто парят, но все равно улетают. К радости или к сожалению, побережье все такое же неизменное. Правда, уже не так жарко. Солнце переместилось и перестало обжигать кожу, перестало раскалять песок и греть ветер. Их дочь кажется такой взрослой и серьезной, что становится страшно. Страшно от того, как быстротечна жизнь. Она больше не бегает по пляжу без конца, больше не гоняется за Пиратом, псом… Но совсем не потому, что девочка считает себя взрослой, нет, просто Пират ушел, Пирата забрало время. Девочка все чаще слушает мамино чтение, которое так успокаивающе звучит под шум волн. Ей грустно, она потеряла друга, питомца. Но у нее все еще остались любящие родители, которые старались осчастливить своего ребенка, предлагали завести другого питомца, если их дитя того захочет. Она не хотела, потому что никто и ничто не вернет тех моментов радости и счастья, которые разделял с ней любимый пес. Может подарить новые, но никогда не заменит. Эмма читает для нее книгу, название которой не так важно, потому что ее читает мама. Киллиан пытается нарисовать иллюстрацию, поэтому девочка порой заглядывает в его блокнот, но ничего путного не выходит, и он снова рисует дочь, жену и побережье. Хотя оно и молчит. Лишь шум моря, скрип песка, шуршание трав, шелест страниц, шорох карандаша и детское молчание.       Побережье совсем не одиноко.       Опять шесть. А побережье яростно молчит и остается прежним. Солнце снова лежит на воде, готово спрятаться в темные глубины моря, уйти. Одно покрывало, два силуэта. Отец и дочь. Семья. Все еще заботятся друг о друге, но совсем не так, все изменилось, все стало другим. Их жизнь была до безобразия банальной, но он любил эту жизнь, он хотел эту жизнь. Но ничто не вечно, как и их счастье. Было ужасно и сердце бесконечно саднило от непроходящей боли. Он помнил, помнил все. Помнил, как они повстречались; помнил как поцеловались впервые; помнил их первую ночь; помнил, как Пират, будучи совсем щенком, лизнул его щеку, сидя на ее руках; помнил, как решился сделать ей предложение; помнил, как счастлива она была, стоя у алтаря; помнил, как был счастлив он, держа на руках свою дочь; помнил, как Эмма ласково называла ее «солнышком» и рассказывала интересные истории; помнил, как отправился за бумагой и карандашом в их дом; помнил, как вернулся на побережье; помнил слезный крик дочери, которая звала мать, заставляя проснуться; помнил, как дрожащими руками убирал мокрые пряди с лица жены; помнил кровь, оставшуюся на камне; помнил горе, которое поглотило его с головой. Это сложно, это больно, это невыносимо. Но жизнь заставляла идти вперед, жизнь заставляла следить за пролетающим мимо временем. Он не хотел бы этого для своей дочери, он не хотел бы этого для себя, он не хотел бы этого для своей жены, для Пирата. И теперь, когда на побережье становится как-то зябко и тихо, он просит свою растущую дочь, свою гордость и оставшееся счастье, почитать ему, в то время, как он все еще рисует акварелью зелень глаз. Побережье все еще молчало, как и его возлюбленная, жена, мать его дочери. Лишь шум моря, скрип песка, шуршание трав, шорох карандаша и девичий плачь.       Побережье не одиноко.       И снова шесть раз сменился календарь. Так холодно теперь здесь по вечерам. Солнце на половину выглядывает из-за кромки моря, будто боится чего-то. Одинокая девушка на берегу сидит на сложенном вдвое покрывале. А в руках старые очки, книга и альбом. В голове множество воспоминаний и счастливых моментов, но лишь в голове. А наяву все серое, темнеющее поглощающее. Она знает, что, возможно, вернется сюда еще, проведет по покрывалу рукой, откроет потертую книгу и нарисует что-нибудь новое в старом альбоме отца. Но сейчас только пожимает продрогшими плечами и яростно оглядывает море, песчинки, травы — побережье. Оно забрало все, забрало всех. Но все равно молчит, даже если шепчешь, даже если говоришь, даже если кричишь. Лишь шум моря, скрип песка, шуршание трав и девичье молчание.       Побережье не так одиноко теперь.       Побережье так одиноко в ночи. Безлюдное и тихо шипящее далекую песню моря. Оно шевелится маленькими острыми песчинками и ударяет холодными волнами. Бушует, шелестя сгибающимися от резких порывов ветра травами. А миллиарды сверкающих и потерянных звезд сверкают и на небе, и в воде, заливая все своим зловещим светом. Если ты вдруг сядешь на самый край брега, где сталкиваются пенящиеся волны с сырыми песчинками, и спросишь побережье, почему же оно так одиноко, то в ответ услышишь лишь многовековую терпеливую тишину: все вдруг умолкнет. Перестанет шипеть и поскрипывать, ударять и резать. Словно и не говорило никогда. Словно оно неживое, неподвижное, замершее и безгласное.       Побережье так одиноко.