Gravity

      Сегодня они пьют чай, черный и безвкусный, как и их личная жизнь. За окном холодно, мерзкий моросящий дождь бьется об оконное стекло, и порой вместе с пробирающим до костей ветром в распахнутую входную дверь заносит сухие осенние листья, которые не успели намокнуть непонятно по какой причине и теперь искали пристанище здесь, в старом доме с прогнившими полами.       Они сидят напротив друг друга за стареньким столом, который раскачивается и жалобно скрипит каждый раз, когда на него кладут руки или ставят кружку. Ровно посередине стоит ваза эпохи Возрождения с засохшими цветами, собранными месяца три назад и теперь напоминающими лишь пепельные фигуры после трагедии в Помпеях. Их взгляды встречаются редко, а если и встречаются, то по коже идет мороз.       В его глазах пустота, а в ее — отрешенность; вокруг все увядающее, бессмысленное, заледеневшее и хмурое.       Зачастую Киллиан косится на неряшливо брошенные краски, кисти, холст и грязную воду, а затем переводит взгляд на пальцы, в кожу которых въелась краска. Его ладони буквально зудят от желания схватить кисть, но он сидит и не шевелится, только его грудь несильно вздымается изредка. Он знает, что Эмма не позволит. Она сидит точно напротив, изучая фигурные узоры и сколы на чашке, и подливает холодный чай, который, наверное, скоро превратится в лед, в чашку его каждый раз, когда на лице того застывает такая гримаса, что кажется, он прямо сейчас сорвется и, с безумием ухватившись за художественные принадлежности, уйдет в свой странный и психоделический мир, покинет ее навсегда и заставит в одиночестве чувствовать спиной сквозняк, заливать в себя холодный крепкий черный чай.       Сегодня они пьют кофе, горький и обжигающий. За окном по-прежнему хмуро, но надоевшего дождя уже нет; с крыш стекают последние капли и разбиваются о рыхлую мокрую землю. Дверь с шумом захлопывается под давлением руки Эммы, и ее лицо обдувают последние нотки сквозняка. Она ежится и идет босиком по холодному линолеуму, под которым то и дело стонут доски, ступнями разметает налетевшие листья, ставшие неотъемлемой частью скудного интерьера. Отрешенный взгляд Эммы замирает на сгорбленной мужской фигуре за холстом, и она останавливается, сжимая чашку с горячим кофе тонкими пальцами. Рядом с Киллианом дымящаяся чашка горького кофе, перемолотые зерна которого рассыпаны по всему столу, а в руках тонкая кисть. Она настолько тонкая, что кажется, будто там всего три волоска. Он то и дело макает ее в выдавленную на деревянную заляпанную палитру черную краску и продолжает бесцельно закрашивать оставшуюся белую площадь на холсте. Его картины депрессивнее, чем у Врубеля.       Эмма подходит, с грохотом ставит свою чашку с недопитым кофе рядом с его и садится напротив, прямо за холстом. Она смотрит на Киллиана пристально, не отводя своего взгляда ни на секунду, но его здесь нет. Его никогда здесь не было: ни в мире, ни в доме, ни рядом с ней. Она смотрит на него и не узнает: он кажется чужим, незнакомцем — она пугается на мгновение, но затем ей становится все равно. Он, казалось, был таким всегда, просто Эмма не замечала. И только сейчас кое-что поняла для себя. Они совсем одинаковые на первый взгляд, оба подходят друг другу и, без сомнения, должны быть счастливы, строить свое будущее и с благоговением смотреть в светлую сияющую даль. Но все бы ничего, если бы они не были полными противоположностями. Они что-то вроде тех самых шоколадных палочек, которые выглядят совершенно идентично, но на самом деле только единицы замечают их чертову разницу. А еще они ломаются каждый раз с таким же хрустом, после очередной попытки завести разговор и поиграть в нормальную жизнь.       Сегодня они пьют вино, забытое и кислое. Эмма сидит на высоком старом барном стуле, который Киллиан нашел в кладовой, когда пытался отыскать мольберт получше, и позирует так, будто всю жизнь этим занималась. На ней красное платье, непонятно как оказавшееся в ее гардеробе (кажется, она надевала его на их первое свидание), алая губная помада и элегантный бокал вина в дрожащей руке. Она сидит так уже битый час, стараясь не шевелиться слишком резко или сильно, чтобы не сбить Киллиану его творческую атмосферу. Он впервые смотрит на нее так пристально и внимательно, и ей видится, словно он действительно разглядывает каждую часть ее тела. Он не смотрел на нее так никогда.       Киллиан тратит целых полтора часа, чтобы вновь сделать фон и закрасить весь холст тонкой кистью с черной краской. И он дрейфует. Он мог бы просидеть так целую вечность, делая небольшие глотки вина каждые тридцать минут. Потому что тридцать минут — это ровно половина часа; тридцать минут — это тысяча восемьсот секунд; тридцать минут — это время, за которое его рецепторы забывают кисловатый вкус напитка. Он старательно выводит более толстой кистью ровно посередине почерневшего холста стул, делая его исключительно ровным и пропорциональным — перфекционист.       Эмма сутулится с каждым часом все больше и больше, а бокал ее медленно становится пустым. Она устает сидеть и думает, что Киллиан уже закончил, потому что он берет ту самую тонкую кисть и начинает что-то тщательно прорисовывать. Эмма слезает с деревянного стула, ставя на него опустевший бокал, и направляется к нему, останавливаясь за его спиной. Ее взгляд скользит по картине, и сердце досадно сжимается. На черном, как ночное зимнее небо, холсте с предельной точностью прорисован стул, на котором каждый древесный узор изображен так, будто Киллиан разглядывал его под лупой, полный бордового вина бокал и красно-бежевые пятна посреди с бездонными черными дырами наверху.       Сегодня они пьют коньяк, крепкий и отживший свое. Пьют из горла: Эмма разбила всю оставшуюся посуду после того инцидента с картиной. Киллиан сидит на потертом временем диване с поразительно прямой осанкой, а она, подтянув ноги ближе к подбородку, кладет голову на его колени. Его пальцы, с въевшейся в кожу краской, расчесывают ее блондинистые волосы. Она думает о том, как заботливо он гладит ее по голове, а он думает о том, какая хорошая бы кисть получилась из ее волос.       Эмма лежит так довольно долго и чувствует, как голые ступни начинают мерзнуть от появившегося вновь сквозняка. Входная дверь иногда стучит о стену, когда ветер дует особенно сильно, стучит в унисон с дергающейся на старинных часах секундной стрелкой, которая тщетно пытается сдвинуться с одного места, но каждый раз вновь падает на секунду назад. Эмма глубоко вздыхает, обхватывает рукой бутылку конька, поставленную на пол рядом с диваном, и делает большой глоток, чувствуя, как печет горло. Неплохая попытка согреться.       Киллиан утром вновь открыл дверь, чтобы запах краски выветрился, и голова перестала идти кругом от пары вдохов. Рисовать ему больше не хотелось. Ему стало не по себе только от того, что Эмма тогда, увидев нарисованную им картину, замерла, практически не дыша, аккуратно взяла холст и положила его рисунком вниз. Тогда она развернулась и на кухне целых десять минут стояла мертвая тишина, после чего Киллиан услышал скрип дверцы, звон разбивающегося стекла и горькие рыдания. Глотнув вина, он быстрым шагом направился на звук, крепко обнял ее, прижав спиной к груди и сжав запястья так сильно, что она перестала вырываться и попросту завыла, теперь заставляя сжаться его сердце.       Наутро все стало спокойнее, и они продолжили безвкусно играть свои роли. За кисть Киллиан сегодня не брался, лишь смотрел на задвинутый в дальний угол холст, исписанный вчера. Картиной он сказал себе все, в чем не мог разобраться: Эмма Свон была настолько ему незнакома, что казалась не более, чем цветными пятнами, маячившими перед глазами.       Сегодня они пьют виски, грубый и терпкий. За окном хмуро, но довольно тепло. На старом столе наполовину пустая или же наполовину полная бутылка виски. Киллиан целует Эмму впервые за долгое время и надеется, что это «впервые» впоследствии станет «всегда». Он касается ее тела нежно, еле ощутимо и чувствует, как она тянется к нему все сильнее и сильнее. Мягкие губы его жадно целуют, а затем Киллиан проводит носом по ее щеке, оставляет влажный поцелуй на скуле и Эммп чувствует его дыхание на своей шее. По телу бегут миллиарды мурашек, и она сдавленно стонет, когда его руки перемещаются под ее юбку, а поцелуи переходят с шеи на ключицы. Он терзает ее кожу так беспощадно, что она разом понимает: останутся синяки. Но это неважно. Ее сердце стучит, опережая вновь возобновившую ход секундную стрелку старых часов, и отбивает: «Никогда. Никогда. Никогда». Он не целовал ее так никогда, он не прикасался к ней так никогда, он не любил ее так никогда. Его не было здесь, а она лишь изредка промелькивала мимо него яркими пятнами, выступая помехами и пороками идеального. Но теперь он пришел, появился в ее жизни прекрасным художником и мужчиной, которого она любит, а ее силуэт становился все четче и четче для него. Его руки запоминали ее тело, его губы запоминали мягкость кожи, его нос запоминал исходивший от ее волос свежий аромат мяты, а его глаза запоминали Эмму Свон.       Киллиан Джонс больше не был незнакомцем-художником.       Эмма Свон больше не была яркими пятнами.