Служебный роман

— Нам четыре месяца, или это день, когда мы сбежали с собственной свадьбы, — улыбаясь, болтал Эрен, глядя в объектив камеры своего телефона. — А этот угрюмый парень справа, — камера немного повернулась, — мой драгоценный муж, и мы собираемся провести чудесную неделю отпуска в райском уголке на берегу океана. — Прекращай заниматься ерундой, — хмурился Ривай с мученическим выражением лица, ставя на светлый дощатый пол свою сумку. —Что ты делаешь?! — выключая камеру и глядя, как тот рухнул на кровать лицом вниз, ужаснулся Йегер. — Ты же раздавишь моего сына. — Не хочу тебя огорчать, — повернул голову Аккерман, видимо воздух в одеяле закончился, — но это и мой сын тоже. И давить там пока нечего, поэтому отстань и дай полежать, задница гудит от трёхчасового сидения в машине. — Нужно было сказать, что устал, я бы остановился, чтобы ты отдохнул и размялся, — Эрен оставил телефон на небольшом столике и бухнулся рядом, сразу проваливаясь в пышную мягкость матраца. — И продлить время пути? Нет уж, уволь. Я немного полежу вот так, и всё пройдёт, — Ривай последний раз взглянул на сидящего рядом и прикрыл веки. — Я помогу, — воодушевленно изрёк Эрен, протягивая руки к означенной заднице с определённым намереньем размять затёкшие мышцы. Ну, или не только размять. Ривай лишь издал приглушенный стон, чувствуя мягкие прикосновения, что легкими движениями расслабляли уставшую часть тела. Кто бы мог подумать, что Эрен будет проявлять такое участие в протекании беременности и относиться ко всем рекомендациям намного серьёзнее самого Аккермана. Он сопровождал его на все визиты к врачу, следил за приёмом витаминов и добавок, про которые Ривай чаще забывал, чем принимал. Ездил в магазин по первому требованию, не обращая внимания на время суток. А требования сыпались, как из рога изобилия, и были вовсе не прихотью беременного омеги, а неудобством, которое он от этого испытывал ещё большее чем тот, кому приходилось эти прихоти выполнять. Совершенно не представлялось возможным объяснить поведение организма,что требовал то апельсинов, то копчёного мяса, то жареных орешков. На рыбу солёную тянуть перестало, и то хорошо. Ривай даже сейчас брезгливо передёргивал плечами от воспоминаний, как целую неделю уплетал солёную рыбу, которую терпеть не мог. Но всё это было мелочами, ведь наградой за мучения служили полные любви и нежности глаза альфы. — Давай искупаемся, — Ривая вернул из полудрёмы тихий голос над ухом. Кажется, прошло намного больше времени, чем могло показаться на первый взгляд. — Сначала поедим, — перевернулся тот на спину, кидая сонные взгляды на улыбающееся лицо, которое тут же потянулось за поцелуями. Целоваться Эрен любил, и лез с лобзаниями при каждом удобном случае, при неудобном тоже лез, но тут возникала опасность огрести за чрезмерную демонстрацию чувств на публике. Ривай, как оказалось, тоже был не прочь обмена нежностями, но инициативу проявлял не часто, оставаясь ведомым и не посягая в этом вопросе на роль инициатора. И они поели спустя полчаса, когда Эрен отлип от своего, теперь уже, мужа. Хотя продолжения хотелось, и тела возбуждённо откликались друг другу, но грозно заурчавший риваевский желудок охладил их пыл мгновенно. Оставляя, однако, предвкушение первой брачной ночи. *** В ушах шумел океан, накатывая неторопливые волны на берег и отливая обратно, смывая с песка следы босых ног и мелкие ракушки. Под сомкнутыми веками тонкими золотыми нитями проступало узорами утро, словно лучиками рисуя пробуждение. Тонкие бледные пальцы цепляли складки простыни, а сквозь тонкую бахрому ресниц можно было наблюдать за раскидистыми листьями пальм вдалеке, мерно покачивающимися от лёгкого ветерка. Как же хорошо встречать новое утро, утопая в воздушном облаке одеяла, и не думать ни о чём, кроме мягких подушечек пальцев, что скользят по спине, закручивая причудливые вензеля. И чувствовать, как тело реагирует на каждое прикосновение приятной дрожью. Ривай любил, когда вот так, в тишине полусна, в нежных объятиях сильных рук, когда больше ничего на свете не существует. Только он и тот, что сейчас выводит их имена на бледной коже спины, и от этих ощущений сердце замирает и проваливается куда-то глубоко, возможно, на дно того океана, что шумит сейчас вокруг, ведь бунгало стоит прямо в воде, а с берегом его соединяет деревянная дорожка над её поверхностью. Как причудливо, порой, жизнь берёт обороты, заменяя всё на свете одним единственным, тем, чьи пальцы сейчас бродят по спине, а губы касаются тёплых плеч. И сложно уже вспоминать, что когда-то ненавидел своё одиночество или ненавидел людей, пытавшихся это одиночество разрушить. Конечно, никому не хватило сил и терпения, да и не много желающих было. Но и те немногие сразу бросали попытку сломать прочные стены. Просто никто из них не был похож на Эрена. А Эрен не был похож ни на кого другого. Все знакомые и незнакомые — просто несчётное количество лиц — входили в его жизнь, словно в подошедший к платформе поезд, чтобы, достигнув нужного пункта, покинуть его. Кто-то задерживался, не просто проезжая несколько станций, а возвращался вновь и вновь, превращая эти поездки в привычку. Таким, пожалуй, был Эрвин, бессменный пассажир его поезда жизни на протяжении уже многих лет. И все они, временные и случайные, оставались лишь отзвуками в памяти, которую зачем-то хранило сердце. Но сейчас жизнь заиграла другими красками, где больше нет нужды вглядываться в безликую толпу, угадывая знакомые черты. Посторонние мысли просто растворились, когда в сердце осторожно приоткрыли дверь. Когда ненужные думы сменились новыми, сокровенными, сосредоточенными только на одном человеке. И Ривай любил этого человека, с которым каждое утро, день, вечер, ночь незабываемы. И он повторял это. Каждый раз про себя. Но ещё никогда вслух. — Иногда мне кажется, — говорит Эрен тихо, чуть шевеля губами, с ещё не прояснившимися ото сна глазами, — что эти минуты с тобой — какой-то волшебный мираж, и он вот-вот исчезнет. Я очнусь один в холодной постели, ощущая жгучее отчаянье и разочарование к миру, — шепчет в спину, обнимая Ривая и всем телом прижимаясь к нему. — Но, я очень счастлив, ты не представляешь даже как, когда просыпаюсь и вижу твоё спящее лицо. Тут можно было добавить, что сердце замирает, и в груди всё сжимается. Ривай считает, что Эрен слишком преувеличивает. Какой толк думать о подобном, когда они настолько близко, что он ощущает биение сердца альфы под своей кожей. В эти минуты они – одно целое, неделимое существо. — Я очень люблю, когда мы вдвоём, Леви, — выдыхается горячим дыханием в ухо, заставляя тёмные прядки соскользнуть на лицо, легко касаясь скул. — Мы и так, как сиамские близнецы, постоянно вместе, — отвечает тот, ёрзая на нагретых простынях и переворачиваясь на спину. Язык у Эрена тёплый и влажный, скользит по губам, оставляя привкус корицы и едва уловимо соли. Ривай удивляется этому вязкому вкусу, вызывающему желание провалиться обратно в сон, но развить эту мысль ему не даёт поцелуй, и он забывает обо всём. Всё становится совершенно не важным и отодвигается куда-то далеко, как минимум, за тонкие стены бунгало, и утопает в тёплых волнах океана. Эрен прихватывает зубами его губы, чуть сжимает. Они целуются более целомудренно, чем прошлой ночью, но по телу проходит знакомой волной желание, горячими путами стягивая мышцы внизу живота. — Каждый раз, — горячо выдыхает Эрен, ловя раскрасневшимися губами воздух. Молчит с полминуты, проводя тёплой ладонью по бледной скуле мужа. Тот просто смотрит в его глаза, ощущая, что сердце вот-вот пробьёт грудную клетку. — Мне страшно нравится, когда мы вот так… Но мне хочется, чтобы время замедлило свой ход, а лучше совсем остановилось. Хочется провести с тобой целую вечность, а потом ещё немного. Отчего бы, а? — Надо спросить Ханджи, вдруг это болезнь, — почти незаметно улыбается Ривай, но Эрен может угадать в этом лёгком поднятии уголков губ шутливую улыбку с глубоким подтекстом. Эрен тихо смеётся, невесомо целуя. — Надо, — он улыбается, и Леви хочется попробовать эту улыбку на вкус. Даже в тысячный раз, неважно. — Вдруг это заразно. А в глазах уже сотни чёртиков и завлекающих искр. Дайте Риваю минуту, и он сосчитает их все, но не признается, что уже давным-давно заразился. — Я не шучу! — Йегер пытается стать серьёзнее, не выходит, его улыбка сводит на нет все усилия. — Много у тебя в жизни людей, которые бы говорили с тобой о тебе? — Нет, — отвечает Ривай искренне, — кроме тебя у меня никого нет. — Эрен прижимается к нему грудью, чувствуя, как пальцы ласкают его спину. — Ты не представляешь, как я скучал по тебе все эти годы, — тихий голос вздрагивает. — Ты не знал меня все эти годы, — косится Ривай. — Поэтому и скучал, — смотрит прямо в глаза цвета зимнего неба или насквозь в сердце. — Думал мне не встретить истинного. И почти поверил в это. "Какие твои годы, чтоб думать о таком,"— хотелось сказать Риваю, но он не стал. — Я сам поверил, — тихо раздалось в ответ. — Думал, смогу прожить так, как-нибудь. Оказалось, обманывал сам себя. — Ужасно люблю тебя, — шепчет Эрен признание, от которого Ривай обычно вздрагивает. Он хочет что-то ответить, но слова застревают в горле. Ривай считает, что испытывает те же чувства. Вместе они отлично проводят время. Им нравится согревать друг друга, доставлять удовольствие. Нравится слушать дыхание во сне, завтракать вместе и ездить на работу, чтобы после готовить ужин и коротать вечер в уединении от всего мира. Нравится получать сообщения с глупыми картинками, хотя на работе их разделяет всего пара кабинетов. Нравится, как Эрен разгуливает по дому в его трусах, постоянно оттягивая жмущую ткань, нравится, как тот варит кофе голышом субботним утром. Ривай всегда пытается найти собственное определение этому чувству, вздрагивая, когда муж так легко его озвучивает. И дыра, столько лет зияющая пустотой в его сердце, уже кажется полностью затянувшейся. Но, так или иначе, он ничего не отвечает. Пока он не готов сказать это вслух, лишь про себя. Сотни тысяч раз. Хотя чувствует, что своим молчанием задевает Эрена. Но тот не подаёт вида — "это же Леви, крепкий орешек, чему удивляться". Ривай водит пальцами по гладкой коже спины с россыпью родинок, зная расположение каждой. Они молчат, просто обнимаются и слушают, как тихо шумит вокруг океан. — Интересно, что на завтрак, — как ни в чём не бывало, сладко потягивается Эрен, лаская ладонью чуть выпуклый живот. — Надеюсь, что не рыба, — отзывается Ривай, чувствуя, как висит в воздухе напряжение его мыслей. — Я бы не отказался от яичницы с беконом и помидорами, — мечтательно тянет Эрен. — А ещё кофе и хрустящие тосты. — Ты и так каждый день это ешь, как не надоедает, — фыркнул Ривай, выбираясь из оков рук и одеяла, но его не пускают. — Угадай, что я люблю больше всего на свете, — улыбаясь куда-то в тёплый затылок, хохочет Эрен. Ривай молчит. — Люблю, когда в будни ты встаёшь раньше, и когда я просыпаюсь, уже пахнет свежим чаем, и тостер щёлкает, отключаясь, и моя еда уже готова. И хочется поваляться, но я знаю, что ты ждёшь меня в кухне, и сон как рукой снимает. А ещё… — он замолкает на несколько секунд, — я люблю тебя. Больше всего на свете, Леви. — Тогда наши вкусы, желания и чувства полностью совпадают, — отвечает тихо, глядя в искрящие нежностью глаза напротив. Ривай любил, когда вот так, в тишине полусна, в нежных объятиях сильных рук, когда больше ничего на свете не существует. Только он и тот, что сейчас выводит их имена на бледной коже спины, и от этих ощущений сердце замирает и проваливается куда-то глубоко, возможно на дно того океана, что шумит сейчас вокруг. И Ривай любит этого человека, с которым каждое утро, день, вечер, ночь незабываемы. И он повторял это. Каждый раз про себя. Но сегодня он говорит это вслух. — Я тоже люблю тебя, Эрен.