Трудные люди.

      — Что он с тобой сделал?       — Ничего.       — Тогда откуда у тебя синяки?       — Подрался с одноклассниками.       — Ты можешь мне доверять, просто расскажи мне.       Мальчик молчит. Он боится сделать хуже. Он боится услышать слова, которые дадут ему надежду.       — Скажи.       — Да. Это он. Он бил меня.       Тишина.       — Я знала, я ведь знала, я должна была что-то сделать, — слезы спадают с щек этой женщины средних лет, жемчужные слезы.       — Успокойся, мама, все будет хорошо.       — Сынок, прости, — нежные руки накрывают спину, на которой под тканью кофты скрываются гематомы. — Завтра же подам на развод. Мы уедем отсюда, совсем скоро все действительно будет хорошо.       Мальчик улыбается. Черт, он улыбается.       Не верь ей. Не верь. Не верь, не верь, не верь.       Резко открываю глаза. Погода пасмурная, это хорошо, ведь противно даже думать о том, что, подняв веки, я мог бы увидеть яркие лучи солнца. В горле неприятная боль, такое часто бывает по утрам, проходит, стоит лишь выпить горячего кофе. В висках пульсирующее напряжение. Хоть бы опять не начать срываться.       Таблетка, чашка темной растворимой дряни, прохладный душ. Для чего в этой квартире так много зеркал? В ванне, в коридоре, в комнате. Иногда пугаюсь, забывая, что помятая фигура, по которой будто проехался самосвал, — это лишь мое отражение. Валюсь на кровать, прихватив с собой яблоко. Что я раньше делал целыми днями? Джейн сказала, что воскресенье проведет за мольбертом, к ней лучше не лезть. Когда я начал так сильно зависеть от наличия этого сгустка сиреневого цвета рядом?       В голове витает множество вопросов. Вопросов, ответы на которые нужно искать не на поверхности, глубже, копаясь в себе и своих чувствах. Но этого совсем не хочется.       Лишь одно яркое желание охватывает мой разум. Откладываю недоеденный фрукт, бреду в коридор. Возвращаюсь, держа в руках рюкзак. «Darklight». Крепкие сигареты, дым от которых представляет из себя полупрозрачные ароматные облака. Делаю затяжки медленно, будто смакуя момент. Зажав сигарету в зубах, плетусь до ванны, расчесываю пряди, кончики которых складываются в аккуратные завитушки. Уже со следующей сигаретой меж губ завязываю шнурки на кедах, накидываю на шею теплый вязаный шарф. Никогда не любил многослойную зимнюю одежду, шапки, после которых волосы либо лезут во все стороны, либо наоборот слишком сильно прилегают к голове. А вот шарфы для мня стали ассоциацией к слову «уют». Нечто мягкое и защищающее, то, куда можно спрятать ненужные эмоции.       Улицу укутывает своими прохладными объятиями северный ветер. Немного ежусь, когда потоки холодного воздуха проникают под ткань свитера, на боках моментально появляются мурашки. Тем не менее, в этом есть что-то дурманяще-очаровательное, в этой серости, в этой осенней мерзливости, в этой провинциальной чертовой Англии. Сейчас, в одиночестве прогуливаясь по улице, на дорогах которой каждый день я вижу либо отражение туч в лужах, либо отражение яркого небесного светила, ловлю себя на мысли, как редко я оглядываюсь по сторонам, как мало вещей, окружающих меня, я вижу. Мой взгляд охватывает соседских собак, покрасневшие кленовые листья в чьем-то саду, небольшой забор, дощечки которого старательно покрашены в яркие цвета. Не мелочи ли? Мелочи. Но, если подумать, это же удивительно, когда огромный дог мило играется с маленькой дворнягой, когда листья во время падения с деревьев танцуют свои танцы с тайными названиями, когда какой-то серьезный, деловой на вид мужчина лишает себя выходного дня, чтобы угодить супруге и порадовать ее внесением новых оттенков в повседневную жизнь их двора.       Сопровождаемый подобными сентиментальными размышлениями, я добрался до кафе, где пару дней назад мы с Аксли ели мороженое.       — Здравствуйте, Вы уже определились с заказом?       — Джим?       Парень оторвал взгляд от блокнота, оглядел меня, нахмурившись.       — Доброе утро, Брайан.       — Доброе, — рассматриваю его в ответ. Непривычно видеть Брауна таким обычным, вне амплуа главного ботаника класса. — Я что-то тебе сделал?       — Зачем ты спрашиваешь? Ты ведь понимаешь, что мне нравится Джейн. Я хочу проводить с ней время, хотя бы попытаться завоевать ее внимание, но она вьется вокруг тебя и никого к себе не подпускает.       — С чего ты взял, что я виноват в этом? Ты говоришь и мыслишь в стиле ребенка-эгоиста, — наблюдаю, как он растерянно отводит взгляд, не в силах подобрать правильные слова. — Принеси мне чашку капучино, а потом мы обсудим сложившуюся ситуацию более спокойно.       Действительно похож на запутавшееся дите, все же, собирается с мыслями, отходит от столика.       Теперь меня мучает новый вопрос: кто для меня Джейн? Перебираю воспоминания субботнего пробуждения, все наши теплые совместные моменты. Мы знакомы лишь пару недель, но этого достаточно, чтобы поставить на человеке клеймо со словом «мой». Она моя «леди в сиреневом». Но что я к ней чувствую? Мне нравится проводить с ней время, мне нравится держать ее за руку, с ней я не чувствую тягости при разговоре, она заставляет меня испытывать чувства, которыми я был покинут на многие годы. Но из-за этого человека внутри меня не зарождаются бури эмоций, не происходит того, о чем снимают фильмы или чему посвящают книги. Это привязанность, это доверие, это желание быть рядом. Возможно, любовь. Но другая любовь.       Вообще, меня напрягает то, что для определения чувства любви придумано лишь одно слово. Если бы любовь была фигурой, то у нее было бы множество форм, множество сторон. А одно слово описывает лишь малую часть всевозможных вариаций. Я люблю Аксли той любовью, которой любят друг друга люди одной крови, одной породы мыслей. Она любит меня той любовью, которой художник любит свою музу. Мы находим друг в друге спасение, вдохновение, теплоту ту, которой у нас не было. Слова в голове кажутся пафосным бредом, но я действительно вижу в этом что-то чистое.       Из мыслей меня вырывает кашель, раздавшийся рядом. Джим поставил передо мной кружку с горячим напитком и аккуратную тарелку с небольшим шоколадным пирожным. Сам сел напротив, открыв баночку кока-колы.       — Утром посетителей мало, так что составлю тебе компанию. А это за счет заведения.       — Я могу поговорить с ней о тебе, — говорю, отпивая кофе и пачкая губы сладкой пеной.       — Вы ведь не вместе?       — Мы вместе, но не в том смысле.       — Мне кажется, я должен сам это сделать. Но спасибо за предложение. Сменим тему?       — Я не против. Хотел спросить, ты живешь где-то в этой местности?       — Нет, на самом деле, живу совсем в другом районе. Просто подработку найти сейчас сложно, а в этом месте не хватало официантов. Моя бабушка здесь, начав работать в этом кафе, стал проводить у нее много времени.       — Хорошие отношения в семье?       Серьезный поледеневший взгляд послужил мне ответом.       Какое-то время мы просидели в молчании, позже, допив колу, он вернулся к своим обязанностям, а я продолжил ковырять ложкой бедный десерт.       Оставив деньги на столике, я решил продолжить свою прогулку. Солнце блекло виднелось из-за облачного слоя, ветер утих. На самом деле, мне не очень приятно бывать в центре города, среди огромных супермаркетов с яркими вывесками, среди шумных толп подростков, как капли воды похожих друг на друга. Но сейчас такой момент, когда хочется принять вид человека невидимого, мелкого, незначительного.       Голос Моррисси, исполняющего «I'm Not Sorry», доносится до меня из открытых дверей музыкального магазина, не могу не зайти. Атмосфера чудесная, стеллажи с дисками, отдельные для пластинок и кассет, стойки с огромными плакатами, тематические журналы и украшения. Пробегаюсь пальцами по рядам пластинок, пусть у меня нет проигрывателя, но сами обложки, их размер, их эстетика притягивают меня.       Дойдя до части с музыкальными инструментами, натыкаюсь взглядом на нее. Светлый корпус, темный гриф. Нахлынули воспоминания. Когда-то, пока все не стало слишком сложным, пока я не стал проблемой, отец играл мне на старой, еще дедовской акустике. Я никогда не держал в руках электрогитару, но именно в этот миг в моем сознании будто что-то щелкнуло.       — Добрый день, я могу помочь? — спрашивает с улыбкой высокая худощавая девушка с ярко-красными неухоженными волосами, наспех забранными в высокий хвост.       — Я, пожалуй, возьму ее.       — Новичок в этом деле, да? Ну, если подумать, выбор неплохой. Какой комбик возьмешь?       — Что? — задумчиво, не отводя взгляд от гитары.       — Комбоусилитель. Возьми «Marshall», они неплохие, — говорит с усмешкой, не скрывая улыбки.       — Хорошо, доверюсь твоему выбору.       — Уверен, что потянешь?       Протягиваю кредитку, стоя у кассы. Я точно знаю, что денег хватит, отец недавно пополнил мой счет. Все как обычно, по расписанию.       Расплачиваюсь, беру ее в руки, провожу подушечками пальцев по гладкой поверхности.       — Там в маленькой коробочке медиатор, в подарок. Удачи тебе!       Отвечаю быстрой улыбкой. Слишком много неожиданных сюрпризов для самого обычного воскресного дня.       Надо дать ей имя. Я определенно должен это сделать.       Меня накрыло волной вдохновения и воодушевления, хотелось поскорее добраться до дома, но тяжелый предмет в коробке не позволял мне двигаться достаточно быстро.       — Какая девочка!       Резко останавливаюсь, услышав знакомый голос сзади.       — Вы только гляньте на нее, — берет коробку из моих рук, ставит ее на асфальт, выхватывает гитару, ремень которой был перекинут через мое плечо. — Прелестно, прелестно. Не думал, что ты играешь.       — Буду играть, — обрываю его, впиваясь взглядом в шею Вилле. Отметины цвета вишни.       — Могу давать тебе уроки. Идем ко мне, Брайан, научу тому, чему ни в одной школе не обучат, — голос наигранно сладкий, улыбка наигранно теплая, брови наигранно приветливо расслаблены.       — Отъебись и отдай гитару, Вало.       — Деточка, я же просил не сквернословить при мне, — выражение его лица не изменяется, но нотки нервности проскальзывают в речи.       Наклоняется, хватает коробку за ручки, разворачивается и уходит. Просто уходит, прихватив мои покупки.       Вздыхаю. Пару секунд обдумываю, что делать. Он ведь сумасшедший. Скажу слово против — моя новая шестиструнная подруга полетит мне же в голову.       — Черт тебя дери, гребаный Вилле Вало, — ругаюсь куда-то в сторону, но, все же, делаю шаг вслед за ним.

***

      Дом Его Поехавшего Величества оказался действительно чем-то удивительным. Кусочек чарующего Ада. В комнатах преобладал готический минимализм, разглядывать обстановку было весьма интересно. Пока я взглядом изучал помещение, целиком оформленное в темных оттенках с преобладанием черного, Вилле копался в содержимом коробки. Подаренный продавцом медиатор он сразу выкинул, бросив, что это полная хуйня, которая не достойна прикасаться к струнам.       Подключив гитару и сняв с цепочки на шее свой медиатор, он подошел ко мне, разглядывающему вид из окна. Я вздрогнул, когда чужие руки опустились на подоконник с двух сторон от меня. Он стоял вплотную, спиной я чувствовал напор его тела, а ухо обдавало горячим дыханием.       — Я не могу прикоснуться к ней первым. Это ведь как лишение девственности, ты должен сделать это, — мягкий шепот.       Поворачиваюсь, опустив голову, утыкаюсь руками в его грудь, отталкивая. Сейчас я жалею о том, что обрезал волосы. Нынешняя длина не прикрывает мое лицо полностью, не может скрыть моей смущенности. Утыкаюсь в шарф.       — Отойди от меня.       — Черт, какая же ты баба, в самом деле, — отходит резко.       Протягивает мне гитару.       Принимаю ее, беру со стола медиатор. Усаживаюсь на высокий табурет, напоминающий те, что обычно стоят в клубах у барной стойки.       Раз. Провожу по струнам. Два. Еще одно движение кисти руки. Каждый звук будто отдается в моем нутре.       — Ну и как тебе?       — Внутри словно зарождается что-то новое.       Смеется моим словам.       — Теперь дай ее мне, устрою приватный концерт.       Тонкие пальцы скользнули по грифу.       — Мне нравится твое прикосновение, холодное, словно лед. И мне нравится каждая твоя слеза. Даже нравится то, как ты покинул эту жизнь.       Сейчас я понимаю, почему он не любит выступать перед толпой. Он выглядит изумительно, без преувеличений. По ощущениям наверняка схоже с публичной мастурбацией, с чем-то смущающе-постыдным. Он действительно открывает душу, выворачивается наизнанку, становится искренним. В этот момент он перестает существовать, как человек, курящий «Darklight» или как человек, беспричинно избивший меня. Чувство, что от целого Вилле остаются лишь бархатный голос и изящные длинные пальцы.       — Я обожаю это отчаяние в твоих глазах. Я боготворю твои губы, когда-то красные, как вино. Я жажду твоего запаха, вызывающего дрожь в моем теле. Мне даже нравится видеть то, как жизнь покидает тебя.       Шаг. Еще шаг. Еще один маленький шаг. Звуки перестают наполнять помещение, теперь здесь тишина. Мои руки в его волосах, мои слезы на его щеках, мои губы на его губах. Так и знал, что на них можно почувствовать яркий вкус сигарет.

Carve your name into my arm Instead of stressed, I lie here charmed Cuz there's nothing else to do Every me and every you