А однажды он исчез....

Шерлок сидел в своем кресле и смотрел в пустоту. Рядом о чем-то верещала клиентка, которой Джон заботливо подливал чая. Детектив её не слушал. Он и так уже знал суть просьбы. В дверь внизу постучали. - Интересно,- протянул Холмс, поворачиваясь в сторону звука и совершенно игнорируя недовольную мину клиентки, возмущенной тем, что её перебили. Джон терпеливо спросил: - Что именно? Шерлок помолчал, прислушиваясь к шагам, а потом ответил: - В наше время мало кто стучится, все предпочитают звонок. К нам, видимо, особый гость. Низенький, кругленький человек вошел в дверь. Шерлок оглядел его с ног до головы, но кроме склонности к паранойе и недавних слез ничего больше не прочел. - Чем могу помочь?- резко спросил он. - Полагаю, вы – мистер Шерлок Холмс?- спросил он, возвращая детективу внимательный изучающий взгляд. - Допустим, - коротко бросил тот. - Мисс, вы ведь уже уходите,- с легким намеком на вопрос заявил гость, обращаясь к клиентке. - Нет, я… - Да, она уже уходит,- Шерлок не слишком вежливо указал на дверь. - Но, мистер Холмс!- возмущенная женщина покрылась румянцем от гнева. - До свидания. Клиентка поднялась, поправила платье и быстрым шагом вышла из квартиры, громко хлопнув дверью. Гость постоял немного, озираясь по сторонам, потом подошел к окну и, не оборачиваясь, представился: - Можете называть меня Данте. - Не настоящее имя,- заключил Шерлок. - Конечно,- Моззи опять замолчал, собираясь с силами. Детектив уже хотел было его поторопить, но боялся, что спугнет. Этот человек возбуждал любопытство Холмса, с которым бороться было тяжело даже ему самому. - Вам известен некто, по имени Стравтон Шейл?- решился, наконец, Мозз. - Первый раз слышу. - А Нил Кэффри? Глаза Шерлока округлились, губы расплылись в довольной улыбке, детектив едва сдержался, чтобы не подскочить в кресле. - Знаю. Он мой очень хороший зна…- мысли сверкнули в его голове, и он перебил сам себя,- друг. - Когда вы видели его в последний раз?- Мозз очень не хотел говорить главные слова. - Пять или шесть лет назад…- Шерлок щурился, вспоминая, но ждал хороших вестей, может быть даже, известия о новой игре. - Давно…. Знаете, три года назад он сбежал из-под надзора ФБР за два месяца до официального освобождения. С лица Шерлока начала медленно сползать улыбка. - А пять дней назад…- Мозз сглотнул, а Джон решил поставить чайник на стол и сесть в кресло,- пять дней назад он умер. Тишина заполнила все уголки комнаты. Если Джон еще умудрялся смаргивать слезы с ресниц, то Шерлок застыл со скрещенными пальцами и не шевелился вообще. Детектив стал еще бледнее, чем раньше, его дыхание замерло, глаза уставились в одну точку. Последнее, что он мог представить – смерть Нила Кэффри. Он помнил его в больнице после их последней игры, когда Шерлок позировал для картины. Даже там веселый, жизнерадостный, светящийся счастьем Нил был просто воплощением жизни. Как он умер? - Как он умер?- ледяным, лишенным всяких эмоций голосом спросил детектив. - На него напали со спины. Ударили ножом по лопатке, в рану попала инфекция. Смерть была долгой,- таким же безжизненным голосом ответил Моззи. Джон вспоминал этого молодого, беззаботного парня, который проводил экскурсию по Лондону во время побега от Шерлока. Представить его в гробу невозможно. Человек, игравший на публику, умер в одиночестве? - Мне пора,- бросил Моз, направляясь к двери. - Подождите!- крикнул ему вослед Джон.- Почему вы пришли к нам? - Я не видел его перед смертью, но он написал мне письмо, в котором просил рассказать Шерлоку Холмсу о его кончине. Я лишь выполнил просьбу друга. Это все? Джон перевел взгляд на Шерлока. Тот все еще не шевелился. Наверное, у него еще не все. Но будет уже поздно. Ватсон кивнул. - Прощайте, господа,- резко заключил Моззи, выходя из квартиры. Джон еще долго смотрел на закрытую дверь. Шерлок еще долго так сидел. Просто он потерял еще одного друга. Еще одного. А их было не так уж и много. И самый жизнерадостный из них уже не вернется. Никогда. Теперь и Шерлок больше не будет таким, как раньше. Самая светлая часть него, появившаяся пять лет назад, умерла. Умерла, оставив вместо себя лишь холод болезненного сожаления и темную, беспросветную грусть.