А однажды он исчез....

Питер радостно закружил Эл над землей: - Филипп, по-моему, весь в меня!- он заглянул в любимые глаза жены. - Такой же скромный,- она чмокнула его в нос. Дело в том, что сегодня их сын отличился в садике. И сейчас радостно разгребал игрушки в своей комнате. Раздался странный стук в дверь. «Последнее время Моззи стучит пятистопным ямбом»- пронеслось в голове федерала. Но это же невозможно… Питер открыл дверь и остолбенел. На пороге стоял Мозз собственной персоной. Что интереснее всего, он даже не озирался, оглядывался или дергался. Моззи был спокоен…. - Моззи?! Какой сюрприз! Проходи,- он отошел и сам удивился, как полегчало на сердце. Если Мозз был здесь, то все в порядке. Должно быть в порядке. Коротышка спокойно вошел, сдержанно поздоровался с Элизабет, и сел на диван. Только сейчас Питер заметил, что в руках у него большая коробка. - Ты пришел с новостями?- защебетала Эл, ставя перед гостем чашку чая. Моз кивнул, отхлебывая. - С хорошими или плохими?- в груди Питер шевельнулось волнение. Моззи вздохнул: - С плохими. Хозяева дома как по команде сели. Питер на кресло, а Элизабет на диван рядом с гостем. Вопросов больше не было. - Галстук,… Нил…- оказалось, что им рассказать тяжелее всего. Наверное, потому что они были самыми близкими друзьями Кэффри. Они были его семьей, и коротышка боялся, что не сможет сдерживать себя, при виде их горя,- Он … умер. Две пары глаз впились в него жадным, болезненным взглядом. Моззи дрожащей рукой поднес чашку к губам. По пути расплескав жидкость. - Не может быть,- Питер недоверчиво качал головой, но на его глазах уже блестели слезы,- Как? - От ножевой раны в спину. Точнее, от занесенной в неё инфекции. - Когда?- севшим голосом промямлила Эл. - Шесть дней назад. Он попросил передать вам обоим эту коробку. - Ты был там, когда…- Питер не мог выдавить это словосочетание из себя. - Нет,- Моз все-таки тоже расплачется,- он умер в одиночестве, написав для меня письмо. В нем он и передал свои просьбы. Питер уставился в пустоту. Нил Кэффри умер в одиночестве. Невероятно! - Он не объяснил, почему сбежал?- этот вопрос, вообще-то сейчас интересовал Питера меньше всего, но его нужно было задать. - Объяснил. Поверь, Галстук, это была веская причина…. Но если она не указана в письмах в этой коробке, то и я тебе её не назову,- Мозз не был уверен, что говорит правду. Но он очень надеялся, что сможет противостоять напору. Питер вздрагивающими руками взял коробку. Эл опустилась на колени возле него. - Ты видел, что там?- спросила она, всхлипывая и украдкой вытирая глаза. - Нет. Если вы не против, то… - Нет, конечно, не против,- перебил Питер, раскрывая посылку. С легким полускрипом-полушорохом коробка была раскрыта, а в ней лежала куча всяких безделушек. Письма, открытки, просто бумага, мелкие подарки. Питер взял в руки самый большой белый конверт. Это письмо для него. Но без адреса. Его не собирались отправлять. «Дорогой Питер! Пишу тебе это письмо, зная, что ты никогда его не получишь. Я просто устал носить все это в себе. Мне нужно раскрыть все тайны хотя бы бумаге. Я убежал из-за Филиппа Лейгана. Пожалуйста, не удивляйся. Он шантажировал меня, угрожая убить вас с Эл, Сару и Джун. Пойми меня, я сделал правильный выбор. Наверное, если бы это письмо когда-нибудь попало к тебе в руки, ты бы захотел отомстить. Не надо. Не рискуй, если не уверен, что поймаешь его сразу. Хотя, он наверное и не переживает сейчас, когда я черти где. А ты знаешь, где я? Нет, я хорошо спрятался. Остров Биак, Индонезия. Я здесь недавно, всего четыре дня. Мне не нравится здесь, но тут ты меня не найдешь и не подвергнешь себя опасности. Не думай, что я такой слабенький, что жду жалости. Если бы я действительно собирался посылать это письмо, то описал бы местные красоты. Это удивительный город. Ты знаешь, я умею превращать правду в ненастоящую ложь. Я не знаю, как твои дела, но я постараюсь узнать. Не жди подарков, ведь их уже была сотня. Но они всё еще лежат у меня. В одной большой скучной коробке. Я храню их для тебя. Может быть, на смертном одре, лет, эдак, через пятьдесят я пошлю их тебе разом. Представляешь, как много радости сразу? Наверное, нет. Увидимся ли мы когда-нибудь? Вряд ли. Но, может только, после смерти Лейгана? Ужасное письмо. Я… смешно, не правда ли? Ты ведь знаешь, как я умею говорить, а теперь вот, скачу с мысли на мысль…. Но ведь это письмо только для меня. Не для читателей. Вот сижу сейчас и представляю твое лицо. Как бы ты отреагировал на это послание? Удивился бы? Значит, раскрытыми глазами пробегаешь сейчас по строчкам. Разозлился? Тогда ты бы уже смял этот клочок бумаги, увидев адресанта. Обрадовался? Значит, Элизабет, прижавшись к тебе, читает это письмо вместе с тобой. Здравствуйте, Миссис Галстук! А может, ты расстроился? И сейчас тихо, незаметно плачешь где-нибудь на чердаке или в подвале. Но нет, я не могу представить себе плачущего Питера Бёрка. А ты сам можешь представить? Это как я без шляпы. Невероятно. Ха-ха,- смеюсь, перечитывая эту белиберду. Даже на текст здорового рассудком человека не похоже…. Но думаю, я не здоров уже давно. С тех самых пор, как узнал о гениальном, ой прости, ты же не поверишь,… тогда о прекрасном (так лучше?) детективе ФБР. Я уже тогда понял, что мне не скрыться от тебя. Нет, я не думал, что ты меня поймаешь, просто я видел в тебе лучшего друга задолго до начала нашего сотрудничества. Я всегда тебе верил. Ты делал меня лучше. И сейчас, кстати, тоже. Я уже не ворую. То есть нет, ворую конечно, но только у тех, кто сам воровал. Я теперь возвращаю краденное. И почти бесплатно, чтоб ты знал. Видишь, какой я хороший? Может, все-таки послать тебе его? Только выкинуть начало, про Лейгана? Нет, тогда ты отследишь его и найдешь меня. Нет, так нельзя. Я почти каждый день прошу у тебя прощения. Даже в церковь несколько раз ходил. Поэтому,… в завершение этого ужасного письма, ПРОСТИ МЕНЯ, ПИТЕР! Мне жаль, что все так вышло. Быть может, судьба еще сведет нас как-нибудь. Хотя бы в следующей жизни. Прощай! Пошел готовить завтрак.» Питер не знал: улыбаться или плакать. Он казался таким живым. Будто только – только написал его. Но нет, этому письму больше года. А автор мертв. Мертв. - Галстук, посмотри-ка! На обороте письма были неровным, корявым, сбивающимся почерком нацарапаны еще несколько слов: «Думаю, ты должен был его увидеть. Мне теперь эта правда ни к чему. Не мсти. Пожалуйста. Прости меня… И помни. Если не меня, то нашу дружбу. Только помни. Прощай…. Н. К.» - Он написал это в день смерти, понял Питер, смаргивая надоевшие слезы. - Наверное, за несколько часов до смерти,- охрипшим голосом предположил Моззи. Они еще раз перечитали письмо. Вздохнули и уставились на бумагу, уже не разбирая слов. Мозз просто отключился от реальности, растаяв в пустоте. Питер же полностью выпал из времени. Он жил прошлым. Вспоминал, как десять лет назад арестовал свое самое интересное задание – Нила Кэффри. Он вспоминал, как мошенник улыбнулся ему такой искренней улыбкой, протянул ему руку и сказал тихо, но уверенно: «Спасибо». Потом открытки из тюрьмы – всегда такие веселые, красочные, со смайликами и смешными приписками. Вспоминал он и тот день, когда Нил, улыбаясь, читал ему лекцию по современным приборам слежения, чтобы Питер согласился взять его в качестве консультанта. В его голове всплывали картины его лучших, фирменных улыбок. Их первое совместно раскрытое дело, когда самодовольству парня не было границ. Он тогда ошарашил всю команду, спокойно закинув ноги на стол в пуленепробиваемом кабинете с дорогущей сигарой во рту. Он верил ему? Кто кому? Неважно. Вспомнить хотя бы Эйвери…. Тот раз доказал, что они способны на все друг ради друга. Тогда, сидя перед лужайкой, они делились секретами, спрятанными где-то глубоко, решившись, наконец, обнажить душу. Питер вспоминал, как Нил вздрагивал, раскрываясь. Вспоминал, как голубые глаза искренне заглядывали в сердце. В них тогда застыл такой тихий, неуловимый страх, какой бывает у ребенка, когда он боится осуждения. Но Питер знал, что не осудит. И что Нил это знал. А в клинике Хаузер? Тогда полупьяный Нил сказал: «ты единственный, кому я когда-либо верил!». Да, пусть потом он завыл очередную песенку и полусонным, смешным взглядом окинул федерала, он все же был честен. Когда Питер думал: «Нил», так в голове проносилась галерея улыбок, саркастичных намеков, ироничных покачиваний головой. Подколки, шутки, загадочные, веселые взгляды, когда не знаешь, что будет дальше. Или его картины. Искусство, заполняющее всю его душу. Питер вспоминал, как мошенник работал над скульптурами, над картинами, фальсификациями. Как горел его взгляд, как он гордо поднимал голову, когда заканчивал. Питер помнил его мальчишеское, откровенное, наивное поведение, сочетавшееся с расчётливостью, изворотливостью, хитростью. Его персональный мошенник мог быть предельно честен и невероятно скрытен одновременно. Его особый язык, особые взгляды, жесты, намеки – это все сливалось в один неделимый, цельный образ невероятного Нила Кэффри. И неотъемлемой частью этого образа была ослепительная, дерзкая, покоряющая улыбка. Она могла быть грустной, веселой, соблазняющей, наивной, загадочной, открытой, опасной, неуверенной, самодовольной, но ВСЕГДА была. Неужели он мог умереть? Неужели больше не будет этой улыбки, этих сумасбродных, абсурдных поступков, всегда дающих нужный результат? Больше не будет этих глупых подарков, которые Нил так любил делать: от маленьких статуэток до огромных плюшевых медведей? Он никогда больше не войдет в эту дверь, посмеиваясь над галстуком Питера. Он никогда больше не окинет зал Бюро своим внимательным, осторожным, но чистым взглядом. Он никогда больше не взмахнет рукой, чтобы показать маленькие, забавные и легкопонятные фокусы просто так. Он никогда больше не пошлет Питеру или Джонсу во время задания странное оригами, только ради того, чтобы развлечь их. Он никогда больше не подхватит пистолет, если он вдруг упадет. Он никогда больше не будет так забавно причитать от ужасного кофе в Бюро. Никогда больше не будет спасать операции необычными и далеко не ординарными идеями. Никогда больше не заглянет в душу сквозь толстые преграды самоконтроля. Никогда больше не окатит запахом дорогих духов даже во время неофициальных встреч. Никогда больше не наденет шляпу, задорно сместив её на бок. Никогда больше не БУДЕТ. Такого, как Нил. Питер не мог плакать. Просто не мог. Его душа страдала, его память выла, разрывая на кусочки сердце. Он не мог поверить, что его лучшего друга больше нет. Просто так не может быть! Это не правда! - Это не правда!- закричал Питер, вскакивая с кресла и поворачиваясь к Моззи.- Это не может быть правдой!- низкий, гулкий голос федерала разносился по квартире, вылетая на улицу.- Моззи, НИЛ не может умереть, слышишь?! Это все ложь, очередная афера, понимаешь?! Нил жив! Просто где-то прячется! Послушай, Моззи, если это ваша глупая, дурная шутка, скажи мне! Не смей молчать! Пожалуйста, Моззи? Он же жив, да? Просто Нил никогда не мог справится с ролью, где не нужно говорить. Он НЕ МОГ умереть! Питер схватил коротышку за воротник и притянул к себе так близко, что стекла его очков запотели. - Питер,- тихо начал Моззи, накрывая его до ужаса напряженные кулаки своими холодными и мягкими ладонями,- Питер,- он звал его по имени, что еще больше пугало федерала. Мир перевернулся!- Он мертв. Это не шутка, поверь… - Дорогой,- глотая слезы, Элизабет обняла мужа сзади, побуждая его ослабить хватку. На автомате, Бёрк повернулся к ней и заключил её, вздрагивавшую от рыданий, в свои теплые, уютные объятья. Он опустил голову на мягкие волосы жены и зарылся в них, надеясь, что этот родной запах вернет его в реальность. Реальность, трехлетней давности. Он не мог плакать. Хоть что-то и разрывало глаза, жгло и резало их, он не мог плакать. Просто Нил не любил слез. Питер упорно отгонял их, сглатывая их еще до их появления. Взгляд его затуманился, уже ничего не было видно, но он не плакал. Эта резкая, грубая боль в глазах просто ненастоящая. Её нет, её не существует! Уверял он себя. Нет, нельзя плакать. Никаких слез, никакой слабости. Элизабет только сильнее затряслась. Она больше не могла тихо всхлипывать. Теперь, когда воспоминания стали ближе и интимнее, когда они начали переплетаться с их семьей, с маленькими моментами их общей радости или грусти. Эти громкие вопли разрывали сердце и Питеру, и Моззи. Эл рыдала и не могла остановиться. Ей не хватало воздуха, она пыталась сделать вдох, но воспоминания закрывали горло, заставляя давиться болью. Соленая, горькая вода, скатившись по щекам, попадала в нос и рот, напоминая о страданиях. Она тряслась от ужаса перед жизнью, от сознания несправедливости мира. Она отгоняла прочь любые мысли, стараясь отвлечься от всего мира, погрузиться в себя, но боль застигала её врасплох, колола сердце острой спицей. Элизабет плакала за них обоих. Питер просто не позволит себе. На глазах Мозза тоже выступили слезы. Он думал, что уже выплакал их все. Но оказалось, что боль от потери близкого, родного человека не может забрать все. Она оставляет чуть-чуть на потом. Надеясь убежать от этой слабости, Моззи полез в коробку. - Питер? Посмотри,- он достал оттуда открытку, на которой было выгравировано золотыми буквами: «С рождением сына!» Дрожащими пальцами федерал раскрыл её, но сунул Элизабет, чтобы она прочла, хоть немного отдышавшись. - «Дорогой Питер! Вижу, мое отсутствие пошло тебе на пользу, у тебя родился сын. Поздравляю! Научи его быть человеком, я знаю, ты можешь! Твой лучший сын и вечный ребенок – Н. К.» Эл опять всхлипнула. Но милая мордашка на открытке просто не могла позволить ей плакать, а вызвала болезненную улыбку. Питер уже тянулся за другой открыткой, которая была привязана к погремушке: - «В прошлый раз забыл про подарок. Думаю, вино дарить уже поздно и неэффективно, так что лучше пусть будет погремушка. Поздравь маленького Филиппа от меня. Будь хорошим папой! Твой первый сын – Н.К.» Питер несколько раз моргнул, отгоняя резь в глазах. Эл уже достала еще несколько игрушек и с умилением их перебирала. Отголоски рыданий еще теребили её грудь, но она уже сдерживалась. - «Поздравляю с годовщиной! Элизабет, береги своего мужа от серо-коричневой массы безвкусных костюмов! Питер, пожалей нервы супруги, почини, наконец, тостер!»- прочла Эл на другой открытке. Тут еще была миниатюра Рафаэля. На обороте подпись, которую прочел Питер: - «Дорогая Сара, с годовщиной! Ты и так знаешь, с какой». Он о чем? - О краже. Он поздравил её с годовщиной кражи.- пояснил Мозз, снисходительно улыбаясь. Нил всегда был необычным. Тут был большой (но не очень) белый заяц. Именно большой и именно заяц. К лапке привязана записка: - «Именно этот заяц должен висеть у тебя на стене, Питер. Догадайся, почему. Твой вечный тр… Просто Н.К.» Пи-итер?- протянула Элизабет с удивлением, которое высушило новые слезы. - Видимо, он собирался подарить мне её на день, когда я участвовал в спортивной охоте. Он знает, что я не люблю трофеи типа голов животных. Так как я окончательно и бесповоротно проиграл в этой охоте, он, судя по всему, решил меня утешить. - А что значит: «твой вечный тр..»? - Думаю, трофей. Он как-то раз обиделся, когда я неосторожно назвал его своеобразным трофеем,- Питер улыбнулся этим теплым воспоминаниям. Эл почувствовала подступающие слезы и поспешила вытянуть следующий подарок. Это оказались игрушечные наручники с прикрепленной запиской: - «Спасибо за эту ловушку. Она сделала мою жизнь лучше. Вечно благодарный Н.К. P.S. Игрушка для сына». Это, наверное, на годовщину ареста хотел подарить,- усмехнулся Питер, читая её. Да уж, только Нил Кэффри мог поздравить с этим днем. Коробка, хоть и была маленькой, вмещала в себя столько веселых напоминаний, милых подарков и красивых открыток, что три человека до позднего вечера перебирали их, так и не закончив до ужина. Когда накормленный Филипп был отправлен наверх спать, тихий, грустный вечер был продолжен. Эти люди со слезами на глазах видели, какой была жизнь их лучшего друга там, где не была доступна никому: в прошлом. Мокрый, почти незаметный, снег заносил окна, ложился на крыши, замораживал капающую воду. А эти люди все сидели и сидели, перебирая и сохраняя память в самых дальних и теплых закоулках сердца…..