Пираты не только на словах

Воля рождает волю, страх рождает страх.

Каждый раз глядя на Сабо, Драгон видел Луффи. Он не был знаком с собственным сыном лично: Гарп запрещал встречаться, хотя сам порой неведомым никому образом узнавал революционера в толпе и немногословно рассказывал последние новости о внуке, да и сам Драгон не стремился этого делать, чтобы не подвергать Монки-младшего дополнительной опасности, — но знал, что Сабо наверняка перенял некоторые привычки Мугивары. «Самый разыскиваемый преступник в мире» следил за газетами с особой тщательностью не только ради победы над Мировым Правительством, но и ради того, чтобы знать, что единственный сын в порядке. Луффи не разочаровал отца ни разу: собрал хорошую команду, состоящую из настолько разношёрстных личностей, что оставалось диву даваться, как он держал всех в узде (хотя зачастую кто кого держал, судя по скачкообразному повышению награды за голову в соломенной шляпе); стал одним из Сверхновых Худшего Поколения, наравне с такими колоритными личностями, как Трафальгар Ло и Юстас Кид. Он бросил вызов Тенрьюбито — и победил, пошёл против Морского Дозора в Маринфорде — и выжил несмотря ни на что, плюнул в наглое лицо Шичибукая Дофламинго — и послал весь мир к черту собственным выигрышем. И это не считая сокрушительных побед над многочисленными пиратами, за головы которых Морским Дозором часто предлагались огромные суммы. Сабо не помнил ни одного названного брата, но как только на глаза попалась газета, оповещающая о смерти Эйса, то мгновенно прозрел. Коала утешала парня, как могла, но он никак не мог смириться. И когда он вспомнил часть собственного детства, Монки-младшего, стремящегося стать сильнее и точащего огромные куски мяса, и Портгаса, неулыбчивого задиру и откровенно угрюмого нахала, то разрыдался, чувствуя непомерную вину. Луффи хотя бы пытался спасти Эйса, в то время как он даже не помнил ничего. Где он был? Вдвоём они бы могли предотвратить смерть «Огненного Кулака»… Драгон нечитаемо смотрел на Сабо, скрючившегося около постели прямо на каменном полу, и думал, думал, думал. Луффи был родным сыном, в котором текла кровь настоящего бунтаря, что он неоднократно демонстрировал, с малых лет пойдя наперекор деду, который был вице-адмиралом Морского Дозора. Он не был безымянным пиратом на Гранд Лайн, коих сотни тысяч. Парень стал капитаном собственной команды, которого нарекли Мугиварой, следовал за безумной для многих мечтой завоевать титул Короля Пиратов и отыскать загадочный Ван Пис. Таким отпрыском нужно было гордиться. Но Драгон чётко понимал, что тот человек, в которого превратился фруктовик, вырос без отца и что ему ничего не требовалось. Революционер не мог ничем помочь Монки-младшему, потому что парень всего добился сам и планировал так поступать и в дальнейшем. Они были чужими, хотя уважали цели друг друга и считали сильными — по-настоящему сильными — противниками. Драгон хотел бы передать наследие Мировой Революции Луффи, но не мог: Мугивара пошёл собственным заковыристым путём, несмотря на то, чем занимались кровные родственники. Путём пирата, а не дозорного или революционера. Путём «Соломенной Шляпы». Мужчина отчётливо видел это — и не чинил препятствий. В конце концов, Луффи больше не маленький мальчик и сам мог решать, что делать и как поступать. А Сабо… а Сабо, казалось, был даже рад выполнять поручения того, кто спас жизнь, дал кров и цель. Монки-старший следил за всеми успехами мальчика, чувствуя, что потихоньку начал привязываться к Сабо, как к родному сыну. Это пугало. Это заставляло винить себя за наплевательское отношение к Луффи, который широко и радостно улыбался отцу с розыскных плакатов, под которым значилось неизменное «Взять живым или мёртвым» и новая сумма — пятьсот миллионов белли. Он улыбался с газет так ярко и заразительно, что невольно хотелось улыбнуться в ответ, будто чужая Королевская Воля подстёгивала на это, несмотря на то, что хозяин неизвестно где бороздил моря. Он улыбался и словно говорил: «Да ничего, Драгон», — именно так — по имени, а не «отец», потому что трудно считать отцом того, кого он даже толком не знал, но — без уважительных приставок, потому что не заслужил этого с косой точки зрения Мугивары. «Твоё наследие лучше передать Сабо, а не мне. Из него вышел отличный революционер, а из меня вышел бы никудышный, если не сказать — худший в истории. Я же хочу стать Королём Пиратов и найти Ван Пис, а не свергнуть Мировое Правительство. Так что всё в порядке!» И Драгон покорно отступил, понимая, что сын прав. Луффи на самом деле часто был прав, хотя порой сам не понимал этого. Луффи не требовалось патриотичное наследие или ещё что-то, потому что он имел цель. А вот у Сабо при первой встрече цели не было. Только когда он вырастил из светловолосого паренька в странноватом цилиндре и со шрамом от ожога на лице настоящего, преданного делу революционера, то понял, что родной сын, сам того не осознавая и даже не догадываясь, что Сабо — жив, помог оставшемуся названному брату с самоопределением в жизни. Драгон улыбнулся, почувствовав, как ветер забрался под капюшон и ласковым движением взъерошил чёрные колючие волосы, и повернулся лицом в привычном направлении — на восток, в сторону Ист Блю. Пусть теперь там не было Луффи, но каждый раз, когда он смотрел туда, то вспоминал сына, действиями которого гордился. И свежий солёный ветер словно успокоил мужчину и приостановил тяжёлые размышления в голове, словно Луффи улыбнулся, выслушав эти мысли, и подал знак одобрения: «Не парься! Сабо и так мой брат. Значит, ещё один твой сын. Позаботься о нём!»