Пираты не только на словах

Не сходи с ума, даже если бьют по нервам, даже если тьма и в системе сбой. Не сходи с ума — будь самим собой!

Робин всегда украдкой наблюдала за командой (и, надо же, за командой, членом которой она была, где её любили, а не презирали или боялись: зачем бояться «Ребёнка Демона», если и остальные ничуть не лучше?), подмечая все-все детали. Вот Фрэнки, залихватски насвистывая незатейливую мелодию, закладывает за ухо — обычное человеческое ухо, розовое такое, не металлическое — гвозди, а потом так и ходит, забыв про это. Он осматривается по стороном, видит, что все провожают плотника улыбкой или незлобной усмешкой — и не может понять почему. А рука Нико вырастает прямо на огромном мужском плече, безболезненно и ожидаемо, и убирает железки, после исчезая и оставляя после себя только лёгкий цветочный запах. Вот милый-милый Усопп, которого враги часто недооценивают — и зря, поскольку неординарный ум канонира заставлял женщину порой ужасаться и, одновременно, восхищаться изощрённостью планов. Для полного комплекта парню не хватало лишь одной только уверенности в себе, и тогда люди бы бесприкословно шли за ним и на смерть. Но только Луффи в команде Соломенной Шляпы обладал таким влиянием, такой харизмой[1], которая, как считала Робин, ни что иное, как божественный дар, ниспосланный свыше. Почему божественный? А потому, конечно, что дьявольский у Мугивары уже есть с детства. Она за всеми следила и всё примечала, как будто была негласным квартермейстером на Санни. Но эту должность неоспоримо занимала Нами, которая была не только чудесным навигатором, но и лоцманом, боцманом, а порой, как все, — и всепредсмотрящим. Как вторая женщина на корабле, неизменно приносящая беду по уверениям некоторых пиратов, она была рыжей, наглой и любила золото, однако могла быть и сопереживающим человеком. Именно якобы бессердечная «Кошка-Воровка» обнимала Чоппера по ночам, когда он тихонько забирался к Нами в постель ночью, шмыгая носом. Как ни крути, а он — всего лишь ребёнок, пусть и ошибочно кажущийся взрослым, которому периодически снились то кошмары, то обыкновенные сны, наполненные воспоминаниями о зимнем острове в розовом мареве «сакуры». Чоппер тихо ревел, прижимаясь к груди девушки, а штурман безмолвно слушала его и утешала, как могла. И когда они оба засыпали в обнимку, неизменно забыв накинуть одеяло на себя, Нико скрещивала руки в привычной комбинации и возвращала его на законное место. Обречённая на вечное одиночество, Робин находила утешение в том, чтобы тихо подглядывать за чужим счастьем. В карих[2] глазах светилась тихая радость, когда она в окошко люка видела широкую улыбку Санджи, готовящего очередной кулинарный шедевр для «обожаемых мэлорин», но она застывала безжизненным куском стекла, когда Нико оставалась одна, вспоминая собственное невесёлое прошлое, полное боли, крови, смерти и страданий. Как и сейчас. Тяжёлая тёплая рука опустилась на макушку женщины совершенно неожиданно, подарив необыкновенное чувство домашнего уюта. Она быстро вытерла выступившие сквозь ресницы слезинки и вскинула голову вверх для того, чтобы увидеть понимающий взгляд Зоро. В лучах заходящего голоса его зелёные, как трава (вечная причина придирок кока), волосы казались на кончиках золотисто-коричневыми, а глаза налились ещё большей темнотой, как будто с ней собиралась говорить Вселенная. Робин приоткрыла рот удивления: она никак не ожидала, что её плачевное состояние заметит именно Ророноа, который казался в плане чувств таким же прямым, как и сталь его катан. «Охотник-на-Пиратов» ласково потрепал археолога по мягким волосам и прогудел: — Все уже собрались на ужин, а Санджи, — Нико удивлённо выгнула бровь: Санджи, а не «эро-кок»? — как необычно, — не собирается начинать без тебя. Так что, — он бесцеременно, не спрашивая разрешения женщины, поднял бывшую «Мисс Оллсандей» на руки и пошёл в сторону камбуза, откуда доносились просто изумительные запахи, заставившие живот Робин заурчать от предвкушения приёма пищи, а губы Зоро — изогнуться в понимающей ухмылке, — пойдём. — Мечник-сан, я не иду. Идёте вы, — педантично заметила она, облегчённо выдохнув: наивный парень не понял, что творилось на душе у жительницы ныне мёртвой Охары. — Не суть, — фыркнул он. Нико прислонилась к крепкому плечу и, завесив лицо длинными тёмными волосами, тихо улыбнулась: и хорошо, что не понял. «Голова-трава», что с него взять?