Пираты не только на словах

Leaving me alone to die is worse than having the guts to kill me[1]

Главная проблема любого писателя, который добился хоть какой-то популярности и признательности читателей — это мысли. Когда знаешь, что где-то несколько человек — пускай даже просто близкие друзья, которые порой из-за боязни сказать лишнее говорят только хорошее, что вредит саморазвитию — следят за творчеством, это окрыляет, заставляет рождаться в груди чувство гордости за самого себя, за то, что смог оставить след в истории, не слился с обычной человеческой серой массой. Но со временем пламя перестаёт греть так, как прежде. Даже искренние улыбки начинают казаться фальшивыми при свете луны, глаза плохо видят дальнейшую дорогу, а в сердце рождается страх и неуверенность в том, стоит ли продолжать этот путь. И, как апогей, депрессия, как чёрная, туго затянутая на шее плеть, которая не даёт дышать спокойно и как раньше погружаться в собственный разум за новыми идеями-отрывками. Усопп, несмотря на успехи, которые она смогла достичь благодаря усидчивости и усердию, в одиночестве возвращалась домой по пустынной дороге через кладбище. Как в романтических рассказах, неровная половинка луны еле освещала просёлочную дорогу, тёплый летний ветер бросал на глаза вьющиеся тёмные волосы, а у ворот кладбища виднелась угловатая и худощавая фигура. Мужская. Девушка сильно удивилась, заметив силуэт на повороте: в столь поздний час здесь могли за всю ночь проехать две-три машины да пройти всего два человека, одним их которых была бы она, и никто не задерживался на месте, чтобы просто упереть взгляд на слегка потолстевший за четыре дня месяц. Наушники, слишком большие для ночной путешественницы, постоянно выпадали, что не преминули сделать и сейчас, давая неловкой ситуации странный нежный контекст лирическими строчками. Фигура повернула необычную плоскую голову в сторону Усопп, в голове которой пронеслось невероятное количество предположений, пока она не остановилась на самом вероятном варианте. Шляпа. Писательница глянула в противоположную от кладбища сторону: от группки маленьких сажалок, где деревенские любили иногда половить рыбу, поднималась тонкая полоса тумана, напоминающая рваные облака, что плыли по небу. …Когда пишешь слишком много о чьих-то страданиях, боли и смерти, неосознанно списываешь весь негатив с себя, с того, что происходило в жизни, что окружало, что оказывало влияние. Это накладывает на личность определённый отпечаток, причём не самый приятный. Суицидальный. Писателей всегда заносит. Если ещё этого не произошло, то это не значит, что этого не произойдёт вообще, что этого никогда не случится. Есть вариант, что однажды, на стыке вечера и ночи, гуляя по пустынной дороге и глядя на то, как огни далёких фонарей смазываются при расфокусировке взгляда, человека может осенить какая-нибудь простая мысль. Такая же вечная, как небо, и такая же глубокая. — У тебя мёртвые глаза, милая, — незнакомец незаметно подошёл ближе и ухватился пальцами за тонкий подбородок девушки, чьи тёмно-карие глаза действительно остекленели. — Какая жалость. А ведь мне до безумия нравятся твои работы. Надеюсь, ты оценишь мою, — под шляпой парня оказались чёрные короткие вихры, торчащих в разные стороны, а на щеке — памятный шрам, похожий на пару нарисованных чёрточек. — Я тебя знаю? — хрипло спросила Усопп, даже не пытаясь бороться: несмотря на то, что в теле хватило бы сил на это, она не хотела сопротивляться. Зачем, когда в голове набатом одно и то же, одно и то же, чёрт возьми! — Да, — лаконично ответил он, вешая шляпу на острую пику кладбищенских ворот, и доставая острый нож, похожий на короткую полоску лунного света. — Больно не будет, милая, — добрая, красивая улыбка украсила какое-то мальчишечье лицо. Мимолётно писательница подумала, что могла бы запросто влюбиться в такого человека, если бы могла. Если бы хоть что-нибудь чувствовала, кроме серой пустоты, унылой усталости. Если бы что-нибудь слышала, кроме белого шума собственных мыслей в голове, если могла бы унять голоса тех демонов, что постоянно, непрерывно шептали внутри черепной коробки. Она усмехнулась и запрокинула голову вверх, пользуясь последней возможностью увидеть и ощутить красоту мира, что проходила через неё в тот миг, когда точный удар остановил её жизнь. …Спустя два месяца нашли давно мёртвое тело девушки, которое потихоньку начало разлагаться, лёжа в сырости заброшенного подвала возле школы. У могилы стоял никому не знакомый парень, которого родители приняли за бывшего бойфренда дочки. Глаза парня блестели чёрными огнями из-под простецкой соломенной шляпы, раз за разом пробегая по строчке, выбитой на надгробии памятника Усопп. Цитаты, вырванные из контекста рассказа, порой несут больше смысла, чем вся повесть. «Знай: ты стучишь в чужую дверь, изменилось всё, поверь, этот дом не твой теперь». Луффи многозначительно улыбнулся и кинул на крышку гроба первую горсть земли.