Берсерк

Бейвью, побережье реки Памлико, Северная Каролина Два года назад

Двухэтажный коттедж, в котором жил Герман, не отличался от остальных домов. Вряд ли кто-то сумел бы догадаться, что его занимает глава общины. Врач постучал, осторожно повернул металлическую дверную ручку, и они с Берсерком вошли внутрь. Миновав чистую и светлую, но пустую прихожую, они попали в гостиную, где их уже дожидался высокий темнокожий мужчина в серой рубашке и серых брюках. Герман. Он стоял у окна, задумчивый, немного отстранённый, и смотрел во двор. Услышав шум в прихожей, Герман обернулся, сдержанно улыбнулся и протянул Берсерку руку. — Добрый день, мистер… — Герман потянул паузу, надеясь, что Берсерк назовёт своё имя, но этого не произошло. Гость молча пожал его руку, настороженно хмурясь. Врач сзади пожал плечами и улыбнулся. — Как мне вас называть? — не сдавался Герман. Берсерк махнул рукой: — Называйте, как привыкли. Мне плевать. — Что ж, — усмехнулся Герман, — Берсерк, я Герман, как вы, наверное, уже догадались. Я тот человек, который по мере сил старается держать это место на плаву. Присаживайтесь, — он указал гостям на диван. — Вы, Барнс, разумеется, тоже. Когда все расположились на двух потёртых кожаных диванах, стоящих друг напротив друга, Герман разлил по чашкам чай и показал жестом на какие-то необычные домашние угощения, лежавшие в стеклянных вазочках. В глазах лидера сквозило неподдельное любопытство. — Рад видеть вас в добром здравии, — Герман сдержанно улыбнулся гостю и перевел взгляд на врача. — Пришлось постараться, чтобы поставить нашего гостя на ноги, верно, Барнс? Доктор, сидя нога на ногу возле Берсерка, позвякивал чайной ложкой в чашке. Он кивнул в ответ: — Две пули достали из плеча, осколок из бедра, еще три маленьких — из спины. Лёгкое сотрясение, контузия, бесчисленное множество ссадин и ушибов. Наш гость потерял достаточно крови и едва не потерял жизнь. Но всё заживает быстрее, чем можно было предположить. — Сколько я здесь? — сипло спросил Берсерк, недоверчиво посматривая на чай в чашке. — Неделю, — ответил Герман. — И надеемся, что пробудете гораздо дольше. — Нет, — резко возразил Берсерк. — Скажите, где моя машина, и я уеду. — Зачем так торопиться? Мы всего лишь хотим выразить благодарность за спасение наших людей. Вы совершили большое дело. Я хочу, чтобы вы до конца выздоровели, отдохнули, полностью восстановились, и тогда… — Я уже в порядке. — Вас, наверное, ждут… Тогда мы можем послать людей и привезти известия о вас, куда скажете. Пользуйтесь! — усмехнулся Герман. — У вас все карты на руках, мы можем многое для вас сделать. Берсерк бросил злобный взгляд на вожака. Сидит тут, чистенький, застегнутый на все пуговицы, гладко выбритый и с такой же гладкой улыбочкой. Сидит и думает, что всё знает. Да нихера он не знает! Думает, что далеко уедет на своих добрых намерениях? Чушь! Берсерк поморщился. Нет, его никто не ждёт. Неужели каждому нужно это знать? Он рассердился. — Мне просто нахер не нужна ваша благотворительность. Заштопали — спасибо. Хотя я и этого не просил, — он резко вскочил на ноги, но его тело, еще слабое, пронзила боль и подкосила ему ноги. Он зашипел и сел обратно, взявшись за больное плечо. — Берсерк, я не могу настаивать. Но скажу, как вижу: во-первых, вам в любом случае еще рано уезжать. Это моя ответственность, и я просто никогда не выпущу нездорового человека за ворота. Во-вторых, нам… — Герман прервался, пожевал губы, собираясь с мыслями, и продолжил, — нам нужен такой человек. Такие хорошие бойцы, как вы, дорогого стоят. И наша община способна платить. Мы выращиваем много овощей — как раз собрали урожай. Нам хватает и самим, и на продажу. У нас есть рыба, мы охотимся, есть кое-какой скот. Есть топливо. И да, мы хорошие люди. Хорошие люди, которых вы спасли. А спаситель и спасенный — знаете, между ними всегда есть особая связь. Беру на себя смелость предположить, что вам некуда возвращаться… Берсерк сверкнул глазами, но промолчал. Герман продолжал: — Это сразу понятно, не спрашивайте, как. Я думаю, что вы неспроста уничтожили тех людей. Так… мстят. И… я думаю, что остаться здесь, в Бейвью, до поры — хотя бы на время — это хорошее решение. Герман замолчал, ожидая ответа от гостя. Но гость молчал и продолжал внимательно смотреть Герману в глаза. А что тут скажешь? Герман говорил по делу. Всё так, ему некуда идти. Да он и не хочет никуда идти. Но не хочет и оставаться. Он ничего не хочет. Совсем ничего. Пауза затянулась, и доктор Барнс произнёс: — Берсерк, мы не хотим давить на вас. Просто поживите, осмотритесь, познакомьтесь с людьми. Вот и всё. Никаких обязательств. Берсерк посмотрел на доктора, взял в руки чашку и шумно отпил из неё. — Ладно. Герман улыбнулся так, точно сладил с непослушным ребенком: — Прекрасно! Сейчас позову Линду, она покажет вам здесь всё и отведет туда, где можно расположиться. Линдой оказалась та самая темноволосая девчонка, которую он спас. Она вошла в гостиную, сияя смущенной улыбкой. В глазах — это чёртово любопытство, такое же, как и у всех, кого он видел за последний час. И как так вышло, что он оказался в центре внимания? Берсерк это и без того ненавидел, а уж сейчас… сейчас он предпочел бы оказаться без внимания вовсе. Без людей. Одному. Но, кажется, здесь выбирать не приходится. Линда очень быстро взяла его в оборот. Они, не торопясь, чтобы не причинить его израненному телу боль, шли по улице, а Линда без устали рассказывала ему, как она рада, что он на ногах. Берсерк смотрел на неё пристально и думал, что она — тоже призрак. Она была чем-то похожа на Бэт. И это было слишком, и ему казалось, что он сходит с ума: много ли еще призраков предстоит ему увидеть? Линда показала ему общину, перезнакомила со всеми, он шёл за ней смиренно, но совершенно безразлично, он был не здесь. Какие-то люди жали ему руку до боли, улыбались, их губы шевелились — они что-то говорили? — но он глядел куда-то сквозь: в прозрачное небо над оградой, пахнущее водой и пустотой. — Что за стеной? — бросил он в никуда, и Линда тут же, аккуратно взяв его под руку и что-то равномерно щебеча, потянула его к воротам. Когда ворота открылись, Берсерк увидел залитое солнцем побережье Памлико — широкой, но короткой реки Северной Каролины — и тонкую полоску далекого противоположного берега, дикого и пустынного. Они вышли за пределы стен общины, и оказалось, что по периметру стены в несколько рядов стоят самые разные авто — какие-то явно на ходу, какие-то — просто еще одно препятствие на пути неприятеля. Пикапы, седаны, спортивные маленькие машинки и даже внушительные трейлеры — настоящий автопарк. Мертвецов тут не было. Краем уха Берсерк разобрал в щебете Линды, что ходячие забредают сюда редко, но и такое случается. Они подошли к кромке воды — здесь было ветрено и свежо. Линда предложила сесть на бревно — на таких обычно сидели рыбаки Бейвью по утрам. Берсерк не сопротивлялся. Она что-то говорила и говорила, но он очнулся от своего полузабытья от фразы: — Ты похож на моего отца. Очень похож. Он посмотрел на неё точно впервые и нахмурился. — Прости, если что-то не так сказала! — её взгляд сменился на испуганный, — Я просто… «Ты тоже похожа на мою дочь» — подумал он о её сходстве с Бэт. Конечно, он не сумел никого произвести на свет за свою долгую жизнь, но в каком-то смысле Бэт была для него ребенком, его потерянным ребенком. Отцовство было слишком коротко. Жаль, что он не успел ей этого сказать при жизни. Впрочем, он никому и ни в чем не успел признаться при их жизни. Не успел сказать Мэрлу, как тот много для него значил. Не успел сказать Рику и Гленну, какими близкими людьми они стали для него. Не успел сказать Кэрол, что любил её. Берсерк вышел из состояния задумчивости и увидел, что Линда смотрит на него грустно и словно пытается разобраться, можно ли говорить о личном: — Мой отец погиб… Но он… наверное, он это заслужил… Хотя я его сильно любила… — она говорила точно через силу, — И ты похож на лучшую версию моего отца. Ну, нет, дорогая, он больше не будет ничьим отцом. Ни отцом, ни любовником, ни братом, ни другом. Он смотрел на неё, слушал и понимал: нет, не получится. Не получится остаться здесь и жить с этими людьми. Не получится. Он не проронил ни слова, точно онемел, твёрдо намереваясь держаться от всех этих людей в стороне. Они вернулись в общину в тишине. Для него приготовили один из свежевыстроенных домиков — уютный, маленький, пахнущий древесиной. Берсерк провел там всего одну ночь, а наутро, прихрамывая и чертыхаясь, отправился к Герману, чтобы предложить свой вариант размещения. Он хотел поселиться в одном из трейлеров за воротами. Ему хотелось быть вне. Герман, вскинув брови, конечно, разрешил. Шло время. Берсерк по-простому обустроил трейлер, притащив туда печку и самое необходимое из вещей. По утрам он смотрел на рыбаков, которые рассаживались на бревнах у кромки реки и удили рыбу, а потом шли домой, переглядываясь и перешептываясь по его поводу. Днём он огибал периметр общины и ходил в прилегающий парк устанавливать или проверять ловушки. Вечером сидел у воды и старался в неё не кинуться. К нему постоянно кто-то приходил: конечно же, Линда, которая не сдавалась и предпринимала отчаянные попытки его «разбудить». Еще захаживал Густав, тот самый спасенный швед, который на ломаном английском сплетничал о других обитателях общины, травил байки или просто приносил алкоголь. Вот от последнего Берсерк не отказывался, легко поддаваясь туманному сладковатому забытью: в такие моменты он мог даже стать разговорчивым, но только не о себе. Линда еще несколько раз заговаривала о своём отце, и эти попытки были терапевтическими. Густав однажды донёс Берсерку слух и об этом: Линда, эта едва ли двадцатилетняя девчонка, своими собственными руками убила папашу, когда тот свихнулся и скормил ходячим её маленького братика. Линда, испуганная, навязчивая и всегда немножко не в себе, нравилась ему. Да и Густав Берсерку нравился — простой и общительный парень. Дэн, Ричи, Таниша, Реми, Валери, Винс, Барнс, Герман — все они нравились ему, но, наверное, именно поэтому должны были остаться где-то там, за невидимым барьером, который Берсерк отстроил перед собой и за которым поселился. Они все, несмотря ни на что, горели, а он тлел. Никогда прежде он не чувствовал себя так: точно утратил свою личность, оказавшись просто куском мяса на ногах. Ходячим мертвецом. Берсерк всегда находил в себе силы и мотивы для того, чтобы жить. Даже когда было неистово хреново, даже когда будни превращались в бездушный механизм: поохотился-пожрал-уснул-проснулся и по новой — даже в эти моменты его жизнь неосознанно была освещена смыслом. И пусть этот смысл был в самом выживании — какая разница? Главное, что он был. Теперь он будто всегда был в тёмной пустой комнате. И его сознание превратилось в тлеющий фитиль когда-то горящей свечи. Он стал призраком самого себя. В нём — ничего не менялось, но в Бейвью жизнь кипела, что-то происходило, менялось. Бейвью — просто маленький муравейник. Иногда приходил Герман, в основном — с разными предложениями практического характера. Пару раз он даже сумел вытянуть Берсерка на вылазку вместе с ребятами. Он был полезен, он хорошо помог, но потом снова вернулся в свою обитель пустоты. Так прошло два месяца, и началась зима. Печка едва справлялась с настойчивым холодом, который умножался из-за непрестанного ледяного ветра с Атлантики. Берсерк растёр замерзшие пальцы и открыл дверь трейлера в ответ на чей-то настойчивый стук. Это была Линда, неутомимая Линда. Она принесла ему солидный кусок жареной свинины — на днях они совершили удачную сделку и купили несколько свиней у соседней общины. Он без слов принялся за еду, а она села напротив и рассеянно уставилась в окошко, как будто подбирая правильные слова. Берсерк косился на неё. Он знал, зачем она пришла. Сегодня утром к ним приехал человек из соседнего поселения. Его жители столкнулись с серьёзными проблемами: им не давала покоя группа «налётчиков» — таких молодцов хватало повсюду. Такие не строили свой быт, а стремились силой забрать всё у других. Если община была сильна, она сама могла дать отпор таким бандитам нового времени. Но то ли эта община оказалась плохо вооружена, то ли налётчики оказались сильными — итог один: община лишилась части припасов и нескольких человек. И это грозило им новыми набегами, потому что бандиты прямым текстом сказали, что те теперь будут платить дань. Торговля между общинами сделала своё дело — слухи и новости распространились на всю округу, и в Бейвью приехал один из старейшин поселения, чтобы попросить Берсерка помочь им. Он обратился к Герману, и тот посчитал это отличной идеей, чтобы, наконец, расшевелить угрюмого отшельника. Но Берсерк сказал нет. И вот теперь, кажется, Герман решил использовать другие рычаги давления — хлопающие глазки маленькой отцеубийцы. Берсерк покосился на то, как она переминается с ноги на ногу и поджимает губы, отложил еду и произнёс: — Можешь не стараться. — Ты о чём? — она посмотрела на него удивленно. — Я знаю, зачем ты здесь. Так вот можешь не тратить время зря. Я уже всё сказал. Она закусила губу и посмотрела на него жалобно. — Мы все волнуемся за тебя. Берсерк хмыкнул. Смешно. Да какое им дело до него — до чужака! Строят из себя образцы добродетели, долбанные идиоты. — Кто это — «мы»? — Все мы. Все, кто обязан тебе жизнью. Все, кто не может смотреть, как ты страдаешь и маешься. — Я тебе хоть раз говорил, что я страдаю? — мотнул головой Берсерк. — Не говорил. Да ты бы и не сказал. Всё и так видно. — Ничего ты не знаешь. Мне нормально! Просто ваши постные рожи видеть не хочу, — он сплюнул в пол и достал из кармана пачку крепких «Morley». Линда замолчала и отвернулась к окну, подумала и произнесла: — Ты врёшь. Берсерк затянулся и посмотрел на неё пристально. — Ты боишься нас. Меня, Густава, Ричи, остальных. Боишься, потому что мы тебе нравимся. И ты боишься, что не сможешь этого сделать! — последнюю фразу она прокричала, вскочила и резко вытащила у него из-под подушки припрятанный пистолет. Пистолет Гленна. С одним патроном. Берсерк одним движением вырвал его у неё из рук. — Какого хуя?! — зажимая в зубах дымящуюся сигарету, крикнул он. — Я знаю, что ты хочешь убить себя. Я видела пару раз, как ты поглядывал на эту пушку, как примеривал к своему виску… — Нехер следить за мной! — Потому что мне не всё равно! — она вскочила с места, её волосы растрепались, а лицо раскраснелось. В трейлере повисла тишина. Да, да. Он хотел это сделать. Несколько раз примеривался и выбирал день. И каждый раз что-то — какая-то тень надежды, иррациональное подспудное желание жить останавливали его. Но каждый раз Берсерк говорил себе, что это только до поры. — Ты всех потерял. Иначе бы ты тут не сидел. И ты сам не замечаешь, как в твоих словах проскальзывает… — она оборвала сама себя, тяжело вздохнула и продолжила. — Когда ты спас нас, в бреду ты спрашивал меня про женщину. Глаза Берсерка лихорадочно сверкнули. — Она умерла? Ты любил её? — Заткнись!!! — его голос прозвучал, точно гром, и он поймал себя на том, что едва не замахнулся для удара. Линда сжалась и посмотрела на него испуганно. Берсерк сам испугался своего полоумного жеста. — Прости, — тихо произнёс он, схватился за голову и сел. — Я… Я просто хочу сказать, что я тебя понимаю. Здесь каждый тебя понимает. Ты не особенный в своём горе! Но ты особенный в своих воинских навыках. Ты спас нас, а можешь спасти еще больше людей. Разве не в этом смысл? Он поднял на неё глаза. — Ты не знаешь, что я сделала… Ты не знаешь, какой груз… — Знаю, — хмуро ответил он. — Твой шведский друг отлично выучил слово «отцеубийца». Линда во все глаза посмотрела на него. Слёзы поднялись откуда-то из глубины, и она закусила губу, чтобы не разреветься. — Что ж… Тем лучше. Ты знаешь. И как, по-твоему, человек должен с этим жить? Если следовать твоей логике, я сразу же должна была убить себя, из того же пистолета… Но нет! Я живу. И, более того, я благодарна тебе за то, что ты спас мою жизнь, жизнь отцеубийцы, потому что, какая бы она ни была, это моя жизнь! И пусть она длится как можно дольше, может быть… Я принесу какую-то пользу? — Ты хочешь, чтобы и я приносил пользу? — хмыкнул Берсерк. Он старался сохранить равнодушный вид, но её слова сильно подействовали на него. — Да, хочу. Почему бы тебе не помочь этим людям? Почему не помочь другим? Ты защитник, ты боец, ты можешь пойти против целой армии, так чего же ты сидишь?! — она показала рукой на пистолет, который лежал возле него на кровати. — Направь его не на себя, а на того, кто этого по-настоящему заслуживает. Если что, найти лишний патрон для собственной башки всегда не составит труда. Линда посмотрела на него странно: с горечью и злостью, она сама распалила себя этой речью и тяжело дышала. Берсерк молчал, и она, махнув рукой, выскочила из трейлера прочь — в ледяную зимнюю ночь. Пустоту не заглушить, не перекричать. Не найти утешения там, где его нет. Да и не надо никакого утешения. Пусть эта зубодробительная боль разливается по нервам, пусть вдыхается вместе с воздухом и впитывается в клетки. Пусть живёт. Пусть идёт вместе с ним. Пусть стреляет, бежит, уничтожает — вместе с ним. Берсерк посмотрел на пистолет. А потом медленно встал и пошёл к Герману, чтобы дать своё согласие. Несколько общин, несколько точек на карте, спасенные, которые стали исчисляться едва ли не сотнями — он наматывал саднящий нерв на кулак и бил, и бил. Бил и спасал, разъезжал по стране и ничего не ждал уже два года. Два года деяний и пустоты, чтобы на исходе второго вернуть себе свою жизнь.

Роулис Бэй, побережье озера Мичиган, штат Висконсин Наши дни

Пламя свечей трепыхалось, поддаваясь воздушным потокам, дыханию и волнению этих двоих. Дэрилу казалось, что пламя отвечает стуку в его груди — сильному, быстрому, слышному на расстоянии. Рыжие отсветы огня плясали на её шее, на её щеке, на губах и в туманно-счастливых глазах. В каждом зрачке — по маленькому огоньку. Он сидел у Кэрол в ногах, а она потянулась к плотно зашторенному окну и отогнула занавеску. Окно оказалось разбитым и потому наполовину заколоченным куском фанеры. В половинке окна разливалась надвигающаяся ночь. Совсем стемнело. Они молчали. Наверное, слишком много всего нужно было сказать, чтобы запросто начать это делать. Каждый из них думал о своём, но мысли были схожи. Лихорадочные, яркие и головокружительные мысли тоже вторили игре язычков пламени. В доме напротив в окне второго этажа зажёгся и погас свет. Кэрол улыбнулась Дэрилу. — Моё окно. — Там кто-то хозяйничает в твоё отсутствие? — нахмурился он. — Это Марша занесла книгу, я была в очереди на неё. Чтение теперь на вес золота, — грустно улыбнулась Кэрол. — Впрочем, даже не знаю, как я теперь буду читать. — Почему? — Не думаю, что смогу сосредоточиться на книге, когда у меня такие перемены в жизни, — усмехнулась она. — Когда знаю, что ты рядом. От этих слов его сердце ускорило свой ход, хотя, казалось, что оно и так на пределе. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Дэрил упивался её присутствием на расстоянии вытянутой руки, но больше не мог найти повода вновь сократить это расстояние. Не припадать же к её ногам всякий раз, как захочется? Или припадать?.. Да ладно, господи боже, самое главное, что она просто рядом, и он знал, он понимал, что их ужин сильно затянулся. Наверное, они занимают кухню тогда, когда голодные члены общины стоят с обратной стороны и не решаются войти. Наверное, пора идти спать. Или делать вид, что спать. Наверное, надо вести себя спокойно и благоразумно. — Завтра я покажу тебе здесь всё и со всеми познакомлю, если ты, конечно, захочешь, — в глазах Кэрол нависла тень сомнения. Точно она пыталась прочесть его мысли, но не могла. Чёрт возьми, неужто это нужно отдельно объяснять: там где она, там и он, и быть не может никаких вариантов! Дэрил еще не знал, какое место он займёт в этой общине и что они будут делать дальше, но это было абсолютно неважно, это были частности по сравнению с тем, что он просто больше никогда ее не отпустит. — Угу, — ответил он, внимательно вглядываясь в неё. — Как скажешь. Она повернула голову на бок и хитро прищурилась: — Неужели нужно было потеряться на два года, чтобы ты стал таким покладистым? Он фыркнул и рассмеялся, а она протянула к нему руку, но в этот момент оба едва заметно вздрогнули: в дверь постучали. — Так и знал, что бедолаги жрать хотят и войти боятся, — произнёс Дэрил со смешанными эмоциями: воодушевлением от её жеста и разочарованием от того, что им помешали. Кэрол усмехнулась и направилась к двери: — На самом деле, все поужинали ещё до нас. За дверью стоял высокий и плечистый блондин. Дэрил неоднократно видел его во время наблюдений, но впервые — так близко. Это было странное чувство: обстоятельства требовали от него посмотреть на этого человека как на союзника, однако привычка видеть в нём врага пока побеждала. Он поморщился. Блондин беспокойно заглянул за плечо Кэрол и остановился взглядом на Дэриле, который как раз поднимался с пола. — Си, — пробасил он, — ты нужна… — он вновь недоверчиво покосился на Дэрила, точно боясь что-то говорить при нём. — Ну, ты понимаешь… Кэрол, лицо которой приобрело строгое выражение, коротко кивнула. — Да, уже иду, Стэн. Стэн собрался уходить, но Кэрол его остановила. — Познакомься, это Дэрил. Мы с ним… давно знакомы. Лицо Стэна приобрело странное выражение, и он еще больше не понравился Дэрилу. Стэн протянул руку прямо из дверного проёма, но Дэрил, рассудив, что негоже ему на всех парах нестись к этому типу за рукопожатием, просто кивнул. — Дэрил, Стэн — моя правая рука. Еще пообщаетесь, — произнесла Кэрол немного суетливо. Ей явно нужно было безотлагательно куда-то идти. — Си, — Стэн бросил на неё напряженный взгляд. — Дэрил, мне нужно заняться своими обязанностями. Располагайся в своём номере. Бери любую еду и всё, что тебе понадобится. Завтра утром я зайду к тебе, — ей отчаянно не хотелось его покидать, он это видел в глазах, в её взгляде — не просто извиняющемся, а почти страдающем. Их связь стала почти осязаемой, и когда они встретились вновь, стало казаться, что она стала только сильнее. И каждый дополнительный дюйм расстояния приносил почти физическую боль. Пусть же так и будет. Пусть она всегда будет в шаге, в слове, во взгляде. Пусть будет рядом, пожалуйста. Дэрил только кивнул, и она стремительно скрылась. Он слышал их удаляющиеся шаги. И чего тут сидеть одному? Дэрил выглянул в окно и уставился на тёмный квадрат её окна. А потом смиренно отправился в свой номер.

***

Кэрол добралась до кровати за полночь. Их посиделки с Дэрилом немного выбили её из графика и, кроме того, наконец-то очнулся Макс. Никто уже и не надеялся, а он очнулся. Слава богу. Впрочем, какой там Макс! Даже выздоровление человека, вот уже почти два месяца не приходящего в сознание и записанного доброй половиной общины в мертвецы, не занимало даже сотой доли её мыслей. В любой другой момент — да. Сегодня и, наверное, отныне — нет. Её мозг, её сердце, её тело перезапустились в тот момент, когда она увидела его на берегу с взведенным арбалетом. Он выглядел как дикий зверь, он был далеко — но Кэрол узнала бы его всегда. Сердце — лучший радар — зашлось как ненормальное, извещая её о Дэриловой близости. Он целился в неё, почему — у неё не было времени подумать. Теперь-то она знала, что они, сами того не ведая, оказались по разные стороны баррикад. Забавно. И странно. О таком могли написать в той книжке, что лежала у неё на прикроватной тумбочке с запиской от Марши: «Приятного чтения!». Кэрол бросила взгляд на книгу, но сразу отказалась от этой мысли. Она будет пробовать уснуть, хотя эта задача — не из простых. Эмоционально она была измотана, но сердцебиение не унималось ни на секунду. Женщина погасила свечу у кровати, поправила подушку и, улегшись, уставилась в потолок. Она сказала правду: она всегда верила в то, что он найдет её. Здравый смысл говорил, что это фантастика: она забралась слишком далеко, да и кто в новом мире может дать гарантию, что он выживет. Но он выживет. И он найдет. Дэрил был единственным человеком, в ком она ни секунды не сомневалась. И в очередной раз Кэрол оказалась права. Она попыталась подумать о том, что будет дальше. Нужно было решить, что делать с «Черными черепами», да и как дальше будет поступать Дэрил… Останется ли? Ведь у него уже своя жизнь, свой уклад, каким бы он ни был. Она бы так хотела, чтобы он остался. Но если он захочет уйти… Кэрол вздрогнула. Дверь её комнаты едва слышно скрипнула. Она потянулась за револьвером, который лежал на прикроватной тумбочке, но фигура, возникшая в дверном проеме, оказалась знакомой. Дэрил запомнил расположение её окна. Вроде бы деталь, но опытному охотнику хватило этого, чтобы безошибочно определить её комнату и пробраться сюда. Он не вполне понимал, что и зачем он делает. Он только знал, что хочет быть рядом с ней каждую секунду, и эта ночь не была исключением. Он не спрашивал, есть ли у неё кто-то. Он не знал, что она чувствует к нему. Не мог даже предположить, разделяет ли она хоть какой-то своей частичкой ту бурю, что охватывала его нутро при ее виде. Эти вопросы существовали в голове Дэрила, но где-то далеко, на заднем плане. Мужчина твёрдо знал одно: больше останавливаться он не будет. Не теперь. Дэрил, точно одурманенный чем-то, набрался потрясающей решимости и пришёл к ней. Пошёл ва-банк. Прогонит так прогонит. — Твои охранники не справляются, — хрипло проговорил он, сделав несколько шагов внутрь комнаты. Кэрол улыбнулась, и, несмотря на темноту, он увидел это. — Может быть, теперь ты будешь меня охранять? — игривые нотки в её голосе придали ему уверенности. — Я этого хочу, — ответил он, и ответ прозвучал очень многозначительно. — Я тоже, — выдохнула Кэрол, и Дэрил стремительно подошёл к ней, а она встала с кровати ему навстречу, и тонкая лямка ее ночной рубашки соскользнула с плеча. Расстояние между ними стало ничтожным, он смотрел ей в глаза, которые блестели наперекор темноте, и видел живой и неугасимый огонь. Огонь жизни, огонь желания. Дэрил, тяжело дыша, приблизился. Его рука коснулась её подбородка, сердце обрушилось и прогремело в его груди. Он сорвался и жадно впился в её губы, а его рука смяла скользкую ткань её ночной рубашки. Материя подчинялась с такой же готовностью, как и эта нежная женщина в его объятьях. Рука Дэрила скользнула ниже, под короткую ночнушку, и на него накатил острый жар: он сжимал её ягодицу и понимал, что ночная сорочка — это всё, что на ней надето. Дыхание Кэрол стало прерывистым и неровным, она настойчиво потянула край его футболки вверх, и мужчина быстро избавился от лишнего куска ткани. Долой все препятствия. Их ничего не должно разделять. Кэрол смотрела ему в глаза, и Дэрил читал в них без всяких слов: он был прав, что пришёл сюда. Она была готова отдаться ему целиком без каких-то там церемоний, вопросов, сомнений. Он провёл рукой по её бедру — кожа была вся в мурашках — и мягко коснулся её между ног. Она была влажная, горячая и податливая. Дэрил закусил губу, а дыхание Кэрол стало громче. Она впилась пальцами в его большую спину, и он почувствовал её прерывистые поцелуи на своей шее. Дэрил покрылся мурашками. Его пальцы продолжали ласкать её внизу, и он почувствовал острое возбуждение и желание избавиться от джинсов. Но прежде он стянул с неё её единственное маленькое одеяние, которое упало на край кровати и соскользнуло оттуда на пол. Кэрол стояла перед ним обнаженная. И это бы никакой не сон. Её глаза, подернутые поволокой сладострастия, требовали продолжения. И Дэрил, стягивая с себя джинсы и белье, не мог медлить ни секунды. Он схватил её крепко и повалил на кровать. Он целовал её, ему хотелось поцеловать каждую её частичку, это было мучительно и прекрасно. Его язык обвёл вздрагивающие напряженные груди, проскользнул по ребрам и тяжело дышащему животу и скрылся внизу. Спина Кэрол выгнулась от наплыва ощущений, она хватала ртом воздух, которого стало слишком мало. Пьянящее и нарастающее удовольствие распирало её тело, накатывая волнами и подготовляя взрыв. Он сам не знал, что делает. Он не был великим любовником и не имел и половины того опыта, который обычно имеют мужчины к его годам, но он готов был продолжать, чувствуя, как живо откликается она на его действия. Она была близка и впилась пальцами в его волосы. Дэрил остановился, поднялся и, любуясь выражением сладкой муки на её лице, прижался и вошёл в неё, сам не сдержав полурык-полустон. Она вторила ему, выгибаясь под ним, сама не своя, обезумевшая от подступающего удовольствия. Они были настолько изголодавшиеся, что затягивать развязку были просто не в силах. Сначала кончила она, вновь выгнувшись, точно тетива, и до крови закусив губу. Волны побежали по её телу, и захватили Дэрила, он сделал последние несколько толчков и извергся. Покрытые потом они лежали в обнимку. Дэрил прижимал Кэрол к своей груди. Оба не спали, но оба молчали, преисполненные негой и легким подступающим волнением: что же дальше? — Ты слышала то, что я тогда кричал, пьяный? В ту ночь… Перед тем как… — тихо спросил он. — Конечно, слышала, — ответила Кэрол, лёжа щекой на груди Дэрила и вырисовывая пальцем на ней какие-то узоры, — Я не вышла, потому что это было… — Слишком, — ответил он за неё. — Я знаю, я вёл себя, как свинья. Но то, что я сказал тогда, — это правда. Кэрол оторвалась от его груди, приподнялась и посмотрела ему в глаза. — Это было правдой тогда и это правда сейчас, — повторил он. Она смотрела на него, и ему показалось, что её глаза наполняются слезами. Они заблестели в этой густой темноте, и Кэрол сжала губы. — Не надо ничего говорить. Просто знай это, ладно? Если вдруг удумаешь сомневаться во мне. — Я никогда не сомневалась, — грустно усмехнулась Кэрол и стёрла навернувшиеся слёзы. — Не сомневалась и не усомнюсь. Я просто… Боже, о чём я думала… Всё то время я не могла разрешить себе подумать о том, чего хочу я. Просто спросить себя… Ответ был так близко, но мне казалось, что нужно заботиться о других, что я сделала недостаточно, что… И чем всё кончилось? Всё было зря, все усилия напрасны. Они мертвы… Её губы задрожали, и она уже не смогла говорить от слёз. Дэрил поцеловал её и тихо произнёс: — Эти люди… те, что совершили всё это… они мертвы. Все до одного. Кэрол посмотрела на него. — Знаю, это не вернет нам наших друзей. Просто знай это. Она кивнула и крепко обняла его за шею. — Пойдём ко мне, я тебе кое-что покажу, — внезапно сказал он, приподнимаясь с постели. — Как? Сейчас? — удивленно спросила Кэрол. — Да, сейчас. Они оделись. Кэрол беззвучно приоткрыла дверь и выглянула наружу. И еще немного смущенно, но уже ощущая своё право, Дэрил взял её руку в свою и повёл за собой. Тихая и холодная ночь окутывала залив. А он и она, распалённые, взволнованные и не чувствующие земли под ногами, крадучись спускались по лестнице.