Пойманный человек

Его губы соприкасаются с моими. Я открываю глаза, а он просто ослепительно улыбается. Я сглатываю. Он подо мной смеется так. Так живо. Так по-человечески. И я забываю смутиться, засмотревшись на его улыбающееся лицо. Смех не звонкий, в себя, совсем глухой. Совсем тихий, совсем холодный. Он весь какой-то холодный, но в нем при этом столько теплого. - Господин Мин? Он качает головой. - Ну у тебя и лицо, приятель, - улыбается, а руки находят мои, играется с пальцами, перебирает. Смех стихает совсем. Только нижняя губа теперь слегка приоткрыта. - Знаете, я когда смотрю на вас, - "и не могу оторвать взгляда". - Я, знаете, я так хочу уметь рисовать. Раньше ведь рисовали. Знаете, я хочу уметь как раньше, не на голограммах как сейчас, а вот на листе бумаги, на которой теперь только исключительно важные документы. Я хочу рисовать вас. Вы, знаете, я, я, - и мысль ускользает. По окончании сказанного, я чувствую как сухо в горле, чувствую, как кончики пальцев на ногах немеют. Мне кажется, я сказал глупость. Он смотрит на меня так, как хочется мне меньше всего. Я хочу немедленно от него отдалиться. И только отвожу в сторону взгляд, как его холодные подушечки пальцев касаются моей щеки и тянут лицо вниз. Наши губы снова соприкасаются. Он целует меня. Я не знаю. Такому в школе не учат. Такого не было и мне ничего не говорили. Это есть, но это не принято. Положившись на интуицию(такого слова вообще нет), я чуть-чуть приоткрываю рот, закрываю глаза. Страшно. Чувствую, как капелька пота стекает с моего виска и падает вниз. На щеку Шуги. Я, чувствуя за собой ужасную вину и стыд, открываю рот, чтобы извиниться, а его язык проникает в мой рот. Холодная рука зарывается в мои волосы и за затылок притягивает к себе теснее. Я не знаю, что делать, но то, что я чувствую - отзывается во всем теле. На каждое прикосновение его есть отдача, если ее не видно - не значит, что ее нет. Все есть. - Эй, - тихо зовет он. Я чувствую его дыхание и слова на моих губах и открываю глаза. У него слегка подрагивают ресницы. У него такие красивые влажные губы. На них ведь моя слюна блестит? - Не страшно, просто чуть приоткрой рот, я покажу, - и я закрываю глаза и приоткрываю рот. Он снова притягивает меня за затылок к себе и целует. Он слегка сжимает губами мою верхнюю губу и проскальзывает языком в рот. Мокро, душно и жарко. Наши лбы соприкасаются. Язык Шуги касается моего языка и я не могу не постараться ответить. Весь этот волнительный процесс заставляет действовать и пытаться копировать действия Шуги. Кажется, у нас движения расходятся, но то, что я чувствую - чувствую впервые. Это какой-то совсем неверный алгоритм, какие-то совсем не поддающиеся описанию действия. Это какое-то совсем жаркое лето, которого нет в ЕС. Какая-то совсем острая потребность в чем-то новом. Весь Юнги - новое. Собравшись с духом, прохожусь языком по его нижней губе, он тут же подцепляет его и втягивает в новый поцелуй. Эта попытка совсем отличается от другой, сплетение более чувственно, сердце еще быстрее колошматит в груди. И касаюсь, и касаюсь его губ. Забираюсь своим языком в его рот, выглаживая там свои линии. Словно идеально гладкие линии на идеально ровной поверхности постепенно превращаются во что-то безумно хаотичное. Разрушение, которого хочется с каждой секундой больше, и я уже впиваюсь в эти истерзанные губы, словно выпиваю нектар панацеи, выпиваю Шугу всего. Так и умирает ЕС, так и ломает ее со всех сторон снаружи, внутри, с небес и под землей. Его крепкие холодные руки притягивают меня ближе, расширяя само представление о слове "тесно". Тесно - это не то, что я знал раньше, тесно - это то, что происходит сейчас. Словно мне надо забыть то, что я знаю. Все знает Шуга. Мне хочется снять с себя промокшую рубашку, сорвать с Юнги его костюм и открыть окна. Открыть окна, впустить ветер, впустить воздух не ЕС, а воздух, который бы соответствовал настоящей жизни. Той, первобытной, античной, той, где всегда была жизнь и не было делений дня и ночи, где все было непрерывно и где было можно рисовать на бумаге. Пальцами рисовать на теле. На лице Мина Юнги. Рисовать красками кокоса и свежей малины, выдавливать сок апельсина на его тело, выпивать сок его жизни. Я уже внизу, а он властвует надо мной. В этих губах власть надо мной, власть над всем моим телом. Над всем мной. Даже душой я весь его. А взгляд из-под полуприкрытых век совсем тяжелый, совсем налегающий, совсем мутный. Я такого не знаю, я никогда не видел и ничего не слышал о таких взглядах. Мне кажется, что у меня все функции организма останавливаются, когда он отстраняется и чуть улыбается мне своей ослепительной улыбкой. Своей белоснежной. Это бритва, по острию которой ходят люди, чтобы упасть в пропасть. Или изрезанные ступни, или небытие. Я предпочел бы небытие, чем эта острота, пронзающая мне сердце насквозь. Это действительно больно. Это действительно приятно. Он разрезает меня напополам - кусает мочку уха. Он сжирает меня - оставляет свой след горящим поцелуем на моей шее. Он сжигает меня - опаляет своим ледяным-обжигающим дыханием щеки. Это все ближе, все ближе ко мне и все сильнее хочется, хочется все быстрее. Руки обвиваются вокруг его шеи, зарываются в мягкие волосы, пока его острое колено просовывается между моих ног. И я думаю, что самое место. Думаю, что так и было создано, чтобы так и было. Так надо. Я не могу смотреть на него и на мир в целом широко открытыми глазами, мне хочется закрывать их и приоткрыть немного рот. Вот так, как сейчас. Мне кажется, что я проваливаюсь куда-то, а руки его спасают-отталкивают - не могу разобрать. И снова Шуга целует, только теперь я отвечаю. Теперь уже чувствуется совсем иной привкус. И приходит понимание того, что именно это, которое сейчас, именно оно необъяснимо. А то как-то объяснить можно, но не сейчас. Я вздыхаю как-то слишком глубоко, этот воздух идет не в легкие, а куда-то совсем вглубь, совсем далеко, совсем. Он не дает мне дышать, не дает мне думать, не дает секунды сообразить, что все закончилось, что вот он, снова дышит в мою шею, что вот, больше не целует, а лишь водит губами по кадыку. А я глотаю воздух и слюну. А я животное той самой античности, а у меня кожа прожжена насквозь от его холодных рук, от его остро-непонятных взглядов, от него. - Господин Мин, - звучит, а в голове его имя, на языке его имя, я чувствую на вкус его даже. Чувствую, что это вкус свободы, чувствую, что от этой свободы зависимость страшнее, чем от правил и обязанностей ЕС. Он улыбается мне. - Хочешь, я возьму тебя с собой? Через пару дней я пойду к К-Джи. Там много всякого старья, ты сможешь посмотреть, - он переходит на шепот и следующее слово в самое мое ухо, горячо: - Потрогать, - и забирается рукой под расправленную рубашку, касаясь горячего и мокрого тела. Я киваю. Я хочу. Я думаю, что тяжесть внизу живота - тяжесть его тела на мне. Но нет, он переворачивается на другой бок. А у меня... я переворачиваюсь на живот, свято веря, что это было не так очевидно, что это было совсем незаметно. И его приглушенный смех рушит все надежды и напоминает мне о моей несвятости. Рука его снова в моих волосах. - Не могу остаться с тобой. И так мое время сжираешь нещадно, - усмехается. - Я, вообще-то, должен был с Чимином встретиться, - снова смеется. - А тут ты. Я тебе не смогу помочь, хотя... - и совсем как-то... хищно(?) закусывает край нижней губы, придвигаясь ко мне. Наши бока плотно друг к другу прижаты. - Ч-что? - улыбка с его лица исчезает, словно он что-то вспоминает. - Ничего. Прими душ, тебе, кажется, очень жарко. Выспись, - зачесывает мою челку назад своими тонкими пальцами. - Хорошо позавтракай завтра. Не думай ни о чем, понял? Завтра, послезавтра и возможно еще несколько дней ты работаешь не со мной, а работаешь на служителей ЕС, поэтому не думай, просто выполняй то, что тебе говорят. Ты понимаешь, что я говорю? - а смотрит в мои глаза, впиваясь. - Понимаю, конечно. Что не так, Ю... - я быстро оправляюсь. - Господин Мин. - Радужки не видно у тебя совсем. Только зрачок. На весь глаз один сплошной зрачок, Чонгук. А в деловом костюме лежать неудобно, хотел бы я уже снять его. И никогда не надевать. И встает с кровати. - Тебе бы сейчас... в общем, ты там давай, ничего в этом зазорного нет. Я о душе, - у меня лицо сразу же ныряет в подушку. А он усмехается. Тогда, переламывая в себе порывы жуткого стыда, выныриваю и смотрю в его глаза. Совсем внимательно. Он идет к выходу, поправляя на ходу пиджак. А я иду за ним. Он открывает дверь, а я закрываю, встречая непонимание. - Я, - и целую его руки, каждую фалангу каждого пальца. - Простите за отнятое время, - говорю в окончании. А он все так же смотрит непонимающе, мгновение - и нечитаемый взгляд. - Я больше не отниму у вас столько. - Скорее наоборот. Судя по всему, ты теперь сожрешь все мое время. - Простите, я не понимаю? - И не надо. Иди, с проблемой справляйся и в душ, - он уходит. Кажется, моя выходка его жутко разозлила. Но ведь у Шуги-то тоже. У него ведь тоже зрачок поглотил радужку.