Пойманный человек

Я проспал чуть больше восьми часов, что уже никак нормой ЕС назвать нельзя. Правильный сон - восьмичасовой. У меня уже все наизнанку. Правила наизнанку, чувствую себя сам как будто наизнанку. С особым усердием поедаю завтрак, ничего не оставляя. Я готов работать. Готов. Только вот работать и готов, а больше ни к чему не готов. Последующие дни начинаются одинаково, протекают одинаково и заканчиваются одинаково. Меняется только одежда на мне и цвет галстуков управляющих мной. Не вижу Шугу, и только о нем и могу думать, больше ничего в голову и не лезет толком. Однако, ни единым движением и ни единым словом не выдаю. И, если честно, уже даже начинаю чувствовать себя так, словно ничего противозаконного я не делаю. Словно я всю жизнь живу с этим, словно это естественно. Ловлю себя на мысли, что перестаю пугаться каждого взгляда в свою сторону. По окончании третьего дня с тех пор как я не видел Шуги, у меня карточка в больницу, на обследование, которого у меня и так давно не было. Пак встречает меня сам, улыбаясь как нужно и кивая как нужно. Задает мне вопросы касательно моего здоровья: как сплю, питаюсь. Проводит какие-то психологические тесты на нервозность. - Хорошо, - кивает он и записывает в мою карточку. - Хорошо все. Это все он тоже сам себе. Однако, когда вопросы меняют свой цвет, характер, когда тема разговора плавно перетекает в допрос о моей потенции... это сразу... из колеи выбивает меня. Я ничего не могу ответить и только вспоминаю губы Шуги. - Что вас так задевает в этом вопросе, господин Чон? - а у меня небывалое смущение. Я ведь раньше отвечал на эти вопросы, столько лет подряд отвечал. В чем же тогда сейчас проблема. - Можно мне воды? Немного душно у вас, - у меня появляется какая-то нервная зажимка - улыбка. Пак недоуменно кивает и наливает мне воды, включая кондиционер на большую мощь. Я не соврал, мне действительно жарко. И я не хочу отвечать на эти вопросы. В голове формируется новый вопрос, который так отчаянно хочется озвучить: "Можно избежать вопросов на подобную тему?" Сам ужасаюсь. Такие вещи однозначно говорить нельзя. Если скажу Паку - ужасно его удивлю, а если бы сказал кому-нибудь постороннему - лишился бы жизни. Я осушаю стакан в один глоток. Усиливается потовыделение, чувствую, как расшибает меня изнутри собственное сердце. Из-за того, что неловко? Из-за того, что вспоминаю? Из-за страха, что это станет очевидно. - Вы совсем покраснели, нужно измерить ваше давление, - он встает, а я встаю следом. - Господин Пак, - говорю это как можно ровнее. - Можно, пожалуйста, избежать подобных вопросов? - я все-таки говорю. Говорю тихо, но достаточно, чтобы он услышал. Он всматривается в мои глаза. - Мне что-то нужно написать в вашей карточке, господин Чон, - у него действительно удивленный взгляд, но, кажется, участливый. - Напишите, пожалуйста, что все стабильно. Не знаю, могу ли вас просить, но напишите, пожалуйста. - Если у вас проявится какой-то... - я прерываю его. - Уверяю вас, все в порядке, - и этим повергаю в шок нас обоих. Ему не нравится моя реакция, как и мне самому. Он трет переносицу. - Хорошо, я сделаю так один раз. И узнаю у господина Мина, можно ли мне писать такое в вашей карточке, - он произносит имя Шуги совсем тихо. В этой тишине мне мерещится какая-то особая нежность. Нежность, с которой жена Шуги смотрела на него. Я чувствую опять необоснованную печаль. - Однако же, будьте так добры, если что, то у вас должны были остаться те таблетки, не забывайте. Я бы сказал, что у вас состояние нестабильное, но никак не могу понять, что в вас нестабильного, если по тестам... - он еще раз, присаживаясь за стол обратно, пролистывает мою карточку. Мне становится легче - воздух прохладный в кабинете. - Мне нужно провести с вами еще несколько тестов. Вам нужно подобрать спутника или спутницу жизни, - последние слова он как-то давит из себя. А я понимаю, что из равнодушия в этой позиции, становлюсь ярым противником. Я не хочу. Но не могу сказать этого больше. Поэтому просто отвечаю на его вопросы. Мне кажется, что у него в кабинете ничем не пахнет. И я начинаю задумываться о том, что в ЕС нет запахов вообще никаких. Есть только Шуга, от которого невероятный аромат. Аромат от его волос, от его тела... а ведь это все его запах естественный. В ЕС нейтрализованы запахи, чтобы предпочтений особых не было. Правда, есть слабые совсем, но ведь не перебить же запах на корню? Мне надзиратель мой рассказывал, я помню. Отвечаю на вопросы, особо в них не вслушиваясь. Мне думается снова о Шуге. Он ведь зря время не теряет. Делает важные дела. Я прощаюсь с господином Паком и ухожу. Еду и слушаю радио ЕС. Даже улыбаюсь тому, что слышу. Снова великая ЕС, снова славься, снова живы вечно. А ведь есть жуткие фанатики ЕС, и любовь существует только в ней. Я не знаю, как там, в других Системах. Связь с ними не поддерживается. Я невольно начинаю думать: а все ли системы между собой никак не связаны или только наша отдалилась? Ведь возможно, что там все совсем по-другому. Закрытая политика. Никому не нужна территория ЕС потому что здесь все повернутые на фанатизме и перфекционизме? Или она нужна, но это тщательно скрывается? Где родился - там и умираешь, будь благодарен, что стабильно и с гарантией не только на завтрашний день, но и на будущие десять колен. Это ведь палка о двух концах? Разве нет? Шуга ведь сказал, что есть те, кто рожден для того, чтобы быть в подчинении. А я считаю, что выбор должен быть на подчинение. На форму подчинения. Выбор ведь должен быть, правильно? Я не о тотальной свободе и анархии говорю, а о праве. О праве, существование которого внушается нам с самого рождения. Мы знаем, что есть право, но не знаем, что это такое - право. Оно как тень наша - знаешь что есть, так пусть и будет. Что с ней, с тенью, беседы водить? Меня охватывает какое-то недовольство, даже немного злость. Я понимаю, что мне не нравится моя машина, которые у всех одинаковые, лишь отличительные номера. Понимаю, что не нравится пустынность ЕС и пропорциональность всей архитектуры, пропорциональность растительности и у меня чувство, что это так быть не должно. Болезненно сжимается что-то внутри, а глаза щиплет невероятно сильно, в носу свербит. Я чувствую несправедливость. Я, лично я, ничего не могу поделать с этим, потому что что такое человек против сплоченной системы? Я чувствую себя невероятно одиноким. Мне не хватает чего-то. Я чувствую себя в своем теле лишним. И вот, горячие слезы по моим щекам. Еду, а руки трясутся. Радио разглагольствует, я выключаю его со злостью и невероятной обидой, охватившими меня. Мне нужно воды, наверное, нужны те таблетки. Этот чертов контроль. Это давит на меня. Домой добираюсь чудом. Ночь, а я сижу перед стаканом с водой и проглотил два шарика. Совсем плохо. Этот дом какой-то не такой. И тот был не такой. И все не то. Двенадцать часов. Я кручу стакан в руке. Ставлю на стол обратно. Вроде не жарко, не холодно, а не так. Встаю и иду к кровати. Закрываю глаза. Везде темно. Я думаю о том, что хочу немного дольше не просыпаться, чем всегда. Такая мысль меня посещает впервые. Входная дверь открывается, я присаживаюсь на кровати, слушая приближающиеся шаги. Это тоже больно - слушать, не видеть и бояться. И вот, у моей кровати стоит Шуга в своем официальном костюме, стягивая с себя галстук. Вешает на кресло свой пиджак. Я не могу поздороваться с ним, молча встаю с кровати и делаю шаг к нему навстречу. Он делает шаг ко мне. И у меня снова щиплет глаза, снова какое-то отвратительное чувство накрывает меня и я, не в силах стоять, отхожу от него и присаживаюсь на кровать, закрывая глаза ладонями. И какой-то скулеж из меня рвется, изнутри, как будто из кишок, как будто откуда-то совсем глубоко. И всхлип. Сначала его тонкие пальцы на моих плечах, затем уже ладони полностью. Поглаживает меня, а я раскрываю руки, обвивая их вокруг него, утыкаясь в его живот. Прижимаю его к себе изо всех сил, пачкая своими слезами и соплями его белоснежную рубашку. Сжимаю. Сжимаю. И слезы, и что-то изнутри. Что-то выворачивается. Что-то разворачивается. Я не хочу так. Отпускаю его и говорю: - Господин Мин, я не хочу так, - он садится на колени передо мной и берет меня за руки. - Что случилось? - его тихий и красивый голос. Он живой. И голос живой, и Шуга живой. И я не могу говорить. Точнее я не знаю, как сказать. И я спускаюсь на колени рядом с ним. Обнимаю его снова, утыкаясь в грудь, он слегка пошатывается, но я чувствую его руку на своих лопатках. - Вы живой. А я не знаю, живой ли я. Я живой, скажите мне? - и смотрю в его глаза. В его тихий и размеренный взгляд. Хладнокровный, но не безучастный. - Понимаете, все вокруг... я ехал и понял, что мне не нравится даже земля, по которой я еду. Я подумал, что это даже не земля, понимаете? Я не знаю... - и снова эти слезы, из-за которых щиплет глаза. Слез в ЕС нет. Он не говорит, гладит меня по спине. У него такие тонкие пальцы. Такой он весь тонкий как будто. И я невольно начинаю думать, что мой герой, такой тонкий, хрупкий и красивый, не сможет спасти и разрушить ЕС. - Остались последние приготовления, Чонгук. Нужно готовить людей к этому. - Скажите, а сколько нас, господин Мин? - я вытираю слезы, нехотя отпуская его. Он говорит мне на ухо: - Миллионы. Я удивленно раскрываю глаза. - Будешь реветь - глаза опухнут, поэтому сильно не увлекайся, - я киваю, потирая глаза. - Вас не было долго. - Меньше, чем когда ты меня ждал и не знал, что я есть, - усмехается он. Я снова киваю. - Но теперь я вас знаю и мне тяжело. И у него взгляд серьезный. Будто злой. - Вы злитесь на меня? - он качает головой - отрицает. Он смотрит в мои глаза, и я даже чувствую неловкость от такого пристального взгляда. - А я вот злюсь на себя. - Почему? - у него слегка приподнимаются брови и ладонь льнет к моей щеке. Неловко, но невероятно приятно. Мне не хватало этого. - Я не понимаю. Ничего не понимаю. И себя не понимаю. - Значит, не время. Не думай. Вздыхаю. Как будто легче, потому что кажется, что он понимает. Как будто становится легче от одного только понимания. Ведь если бы хотя бы один человек понимал за всю жизнь - не было бы ничего плохого, верно? А разве так сложно понять? И от этого как будто снова грустно. Снова как-то не так. И я не понимаю. Опять. Тогда спрашиваю: - А вы понимаете, что со мной происходит? - он снова посмотрел в меня и кивнул. - Помогите мне? - Давай ты сам? Труднее будет, но продуктивнее, - он гладит меня по волосам. Я молчу, ничего больше не говорю. Наслаждаясь его пальцами в своих волосах. - Надо же. Тебя нашел и начал вспоминать, что устал, - усмехается он. - Каждый человек несет свое влияние и оставляет свой отпечаток, если он живой. Ты оставляешь после себя след, Чонгук, - я открываю глаза и придвигаюсь ближе, укладываю свою голову на его плечо. Есть еще небольшая боязнь, что он оттолкнет, но он по-прежнему гладит меня. - Я оставляю след? А какой? - Свой. Индивидуальный. - В чем его индивидуальность? - он усмехается. Ничего не говорит мне. Игнорирует вопрос. И все гладит, гладит, гладит меня по голове. Я вчувствываюсь в его пальцы, вчувствываюсь в него всего как будто. И не как будто, я слышу стук его сердца. Его жизнь. - Когда вы меня гладите - мне спокойнее, - говорю. И жду усмешки, но вместо нее: - Да? Ну тогда я поглажу тебя дольше, чем планировал. - Кстати, почему вы здесь? Вам можно? - Это мое время на сон. У меня есть шесть часов, чтобы поспать. Впервые за эти трое суток работы. - И вы пришли ко мне? - снова чувство. Только теперь теплоты. Она разливается ароматными травами внутри. Целебными. Это и есть панацея? - Как видишь, - тихая и ненасмешливая усмешка. - Я хочу назвать вас по имени почему-то, - это снова неловко. - Так назови. - Не могу. - Назовешь, как сможешь. - Давайте, вы отдохнете? Вам нужен отдых. Я дам вам свою кровать, пожалуйста, не отказывайте мне, - и я встаю с колен, помогая встать ему. Он усмехается, но я настроен серьезно. - Хорошо. Раз так просишь, - но тут я вспоминаю, что делал на этой кровати. - Или подойдет лучше диван? Я думаю, что... - Чонгук. Все в порядке, - и я не сразу понимаю, что надо отвернуться, когда он снимает свои штаны и аккуратно складывает их на кресло, на спинке которого пиджак. Я отворачиваюсь. Неловко. Но если попросить прощение - он точно рассмеется. Поэтому я стою спиной, делая вид, будто меня что-то привлекает. Его рука забирается под мою кофту. Теплая. Вздрагиваю. - Повернись, чего ты? - я поворачиваюсь. А там Шуга, завернутый в одеяло. - Это чтобы тебя сильно не смущать. Я спать. Ты можешь лечь рядом, у тебя кровать большая. - Я на диване лучше, там... - Ты можешь лечь рядом.