Пойманный человек

Я открываю глаза, практически сразу чувствую боль в затылке. Свет и что-то непонятное, все в каких-то желтых пятнах — освещение в комнате. Я слышу обессиленно-злое и женское: — Он проснулся. Иди, задавай ему вопросы, какие ты там хотел, — я чуть приподнимаюсь и обнаруживаю себя в гостиной. Не в своем доме, это дом Юнги. Я рухнул у него перед дверью. Боли в теле больше нет, только слабость и дрожь, морозит. К дивану подходит Чимин. Он присаживается на край. — Дай мне свою руку, малыш, — говорит он. У меня даже как-то внутри собственного тела становится неудобно от такого обращения к себе. На лице Чимина грусть, именно грусть, брови его сдвинуты, губы поджаты — кажется, сожаление. Я протягиваю ему руку, а он задирает рукав пижамы выше локтя. — Где Юнги? — едва ли разлепив губы, спрашиваю, ища его взглядом. Его нет в этой комнате. — С ним все в порядке? — Разумеется, — чуть улыбается Чимин. Нет, это не та улыбка, которую я хочу увидеть. И мне становится нестерпимо, потому что я хочу видеть не эту женщину, не Чимина, а Юнги. Только около локтя сжимают какую-то веревочку, я сразу же соскакиваю с дивана, роняя одеяло. Чимин от шока продолжает сидеть на месте, а женщина у зашторенного окна удивленно вскидывает брови. — Юнги! — зову я. Сзади Чимин, а я вырываюсь, мечусь по всем комнатам, у меня плохое предчувствие, у меня еще и голова болит. — Юнги! — Комната за комнатой, шаги Чимина следом за мной, а теперь еще и тяжелые шаги жены Шуги. Как же она меня раздражает сейчас. Я сопоставляю картину в своем мозгу и понимаю, от какого занятия я отвлек Юнги и его жену. Злость, страх, раздражение, бессилие и доля счастья оттого, что я отвлек и помешал, наверняка очень помешал. Стоп. Почему об этом? Что с той рыжей девушкой, что я… убил? Сердце пропускает удар и дверь резко открывается. Дверь из ванной. Передо мной Юнги, а у него лицо все мокрое, капельки воды на нем медленно стекают вниз на белую рубашку. Шея его обнажена, его прекрасная белоснежная шея. Он смотрит на меня, это длится всего секунду. Я, поддаваясь порывам внутри себя, ураганам и бушующим хаосам, сокращаю расстояние между нами в миг и прижимаю его к себе. Он кладет свою голову на мое плечо и поглаживает меня по спине. За спиной стихший звук шагов. — Ну чего раскричался? Здесь я, — у меня дыхание сбивается из-за его поисков, из-за того, что я нашел его. — Испугался? — и голос у него снова такой. Интимный. Словно нет этих двоих за нашими спинами, словно мы вдвоем, словно в моей комнате. — Что это такое было, господин Мин? — женщина фыркает за спиной, недовольная. — Объявление войны, — я отстраняюсь от него, заглядывая в лицо. Снова шок, снова паника и непонимание. — Они знают? — почти шепотом. — Они все знают, Чонгук, — его рука зарывается в мои волосы и поглаживает. — Про меня знают? Про вас? Про совсем все? — его рука успокаивает меня. Она влажная и прохладная, в то время, как у меня лицо пылает. Я не могу не податься к нему ближе, к этой руке, к нему самому. Я хочу большего — бесстыдно это осознавать, но я правда хочу. Не могу убрать то, что так настойчиво всплывает, так вырывается. Я наклоняю лицо к нему ближе, а у него на губах насмешка. Смеется надо мной, потому что в жизнь меня возвращает тактичный кашель Чимина. — Юнги, дай мне ему поставить укол. — Какой укол? — я тут же поворачиваюсь к Чимину, беря Юнги за руку совершенно непроизвольно, сжимаю ее. Женщина злится. Она — дикий зверь, она то воплощение женщины, которого стоит бояться. Она неравнодушна. Но теперь и я могу смело заявить. Я тоже неравнодушен. Неравнодушные люди пугают? Ну так теперь и я буду пугать. — Ничего серьезного. Все уже прошло. Жаропонижающее. — А что она мне сделала? — Хотела усыпить тебя, Чонгук, — я разворачиваюсь к Юнги, врываясь в его красивые глаза. Впиваясь взглядом в его красивые губы. Что-то изменилось. И я не могу это унять. Руки сами перебираются на щеки Юнги, на его лицо, влажное, нежное, молочное. И мне уже все равно, что и для чего хотели со мной сделать. Только бы Юнги… он улыбается мне, как-то уверенно, совсем тихо, немного с насмешкой. — Ты был молодцом, Чонгук, не уснул и вытерпел все. — Где она теперь? Она жива? — Жива. В твоем доме. — Что с ней? — я прикрываю глаза и снова приближаюсь к лицу Юнги, ухом к его губам, он становится тише и будоражит во мне каждую клеточку тела, задевает своим тембром каждый нерв во мне и касается мочки уха, я знаю, что намеренно. И это не смущает, не заставляет краснеть, только бы быть к нему ближе. — Она останется там, пока не поймут, что их план провалился. Мы уедем. Я, ты, — и у меня от его голоса, у меня… о, кто понимает меня, что от его голоса происходит? Что за реакции он вызывает во мне? Я, он… однако Юнги произносит еще и имя жены. — Куда мы?.. — я говорю совсем шепотом и мои губы уже практически касаются губ Юнги, он их слегка приоткрывает, оставив на лице свой хитрый прищур. Но чья-то рука оттаскивает меня назад. Чимин. — Пойдем, Чонгук, не так много времени осталось, — я нехотя иду за Чимином. Я не хочу. Но иду, пока женщина заботливо вытирает полотенцем лицо Юнги. Мы вдвоем с Чимином в той же комнате. Здесь совсем тихо. Он перетягивает мне руку, просит посжимать ее в кулак, протирает проспиртованной ваткой. Я выполняю все, что он просит сделать. — Я сделал что-то плохое? — говорю, когда игла вонзается в вену. Чимин не отводит взгляда, медленно вводя содержимое. — Нет. Ты молодец, Чонгук. То вещество, которое она втерла в паховую область очень сильное, у тебя тело парализовало на несколько минут. Хорошо, что Юнги сразу же вызвал меня. У тебя сейчас очень сильный жар, тебе нужно отдохнуть. Я вкалываю тебе жаропонижающее, так как таблетизированных средств у меня нет. — Почему она пришла ко мне? — Чимин прикладывает кусочек ваты к несильно кровоточащей ранке и говорит мне держать крепко, сам накрывает мои плечи одеялом. Да, меня действительно знобит, ужасно холодно. Пак жмет плечами. — Я не могу знать, Чонгук. Возможно, Юнги имеет какие-то предположения, но он со мной не делился ими. — Она хотела мне что-то вколоть, но я вколол ей. — Очень сильное снотворное. — Мне до сих пор не верится, доктор Пак, — он хлопает меня по плечу. Очень приятный жест, на самом деле. — Просто Чимин. Ты хороший парень, Чонгук, правда хороший, — он убирает небольшую веревочку, которой перевязывал мне руку, убирает все в свой небольшой чемоданчик. — Поэтому, насчет Юнги… — он как-то совсем по-иному, жест, свойственный только живому человеку, испытывающему боль, опускает глаза вниз, в пол. Какая-то жалость или сожаление. Мне тоже становится тяжело за него и желание помочь, я даже привстаю с дивана, одеяло падает с моих плеч. Юнги. У меня сразу же пересыхает в горле. -…ладно, ничего. Просто накройся одеялом. Скоро вы уедете. — А вы? — он усаживает меня обратно, опуская на диван, накрывая одеялом снова. — А я останусь. — Это не опасно? — он жмет плечами. — Нам всем опасно делать то, что мы делаем. Но у нас одна цель. Кем-то жертвовать надо. Возможно, Чонгук, завтра этой жертвой станешь ты, — он гладит меня по плечу. — А возможно, не нам с тобой уготована роль жертв. Но готовым быть нужно. Ну, не всегда нам с тобой быть рядом с Юнги, не всегда греться от его улыбки или быть радостным полученному от него лично заданию. Он пойдет вперед, оставит всех, потому что на его плечах больше ответственности, чем на наших. Поэтому… ладно. Будь, что будет. Слушайся его всегда, — и Чимин выходит из комнаты, оставив меня одного. Я хочу выйти вслед за ним, но как только я встаю, меня атакует слабость в ногах и головокружение. Я падаю назад и засыпаю крепким сном, прошибаемый ознобом. Когда я в следующий раз открываю глаза, то вокруг совсем темно, горят только какие-то кнопочки. Голова уже не болит, но по-прежнему холодно. Ноги слегка затекли. Я на заднем сидении машины, свернутый чуть ли не пополам. Накрытый одеялом. — Милый, невыносимо жарко. Может, я могу сбавить хотя бы на чуть-чуть? — Ты же слышала, что сказал Чимин. Нельзя. Мне тоже жарко, — женщина за рулем бьет пальцами по нему остервенело — нервничает. А Юнги по левое плечо от меня. Он сидит слишком далеко и пока еще не видит в темноте, что я проснулся. У меня словно, как я уже говорил, что-то внутри переменилось, и я очень сильно хочу… как бы это назвать? В голове только назойливое постыдное слово близость. Юнги сидит в расстегнутой рубашке, у него щеки, кажется, слегка красноватые. Неужели, и в правду так сильно жарко? — Милый, если эта жара помешает тебе спать, я отключу печь. Тебе нужно много сил. В самом деле, не этому же ребенку всю ответственность и работу на плечах своих нести. Если он немного поболеет — это не страшно. — Он нужен мне, — тихо говорит Юнги, а у меня из-за этих слов будто что-то надламывается от счастья. Я нужен. Я могу ему пригодиться. О, как же я хочу… Я двигаюсь к Юнги, это не ускользает от глаз женщины, я уверен. Шуга поворачивает ко мне голову и наши носы соприкасаются. Я укладываю свой подбородок на плечо его и тихо шепчу своим бесстыдным голосом: — Господин Мин, мне холодно. Очень-очень холодно, — у него на губах снова усмешка, а я слышу как водитель сжимает крепко руль. Но я веду себя совершенно неконтролируемо, невесомо провожу носом вдоль его шеи, касаюсь губами впадинки за ухом и вдыхаю аромат его тела. Что-то не так, я это уже понимаю, стыд возвращается, но желание никуда не уходит. Юнги проделывает такие же трюки и со мной. Его рука притягивает меня за талию ближе к себе, забирается под пижамную рубашку, оглаживает бок кончиками пальцев, пока вся ладонь не ложится на изгибе талии. Я не могу не льнуть к нему, несмотря на то, что от его руки мурашки по коже. Это холод. — Вы такой холодный, — говорю я ему на ухо. — Чимин сказал, что твой жар скоро спадет, и на всякий случай дал с собой три инъекции. По приезде я введу тебе в вену еще одну. Та дамочка чуть ли не смертельную дозу тебе втерла. Это побочный эффект. Она неопытная, тебе повезло, Чонгук, — тон становится более серьезным и я вслушиваюсь в его слово, отрезвляясь. — Новенькая, скорее всего. — Почему вы так решили? — Потому что она переборщила не только с втиранием, но еще и со снотворным. — Вы знаете, почему она пришла ко мне? — Кто знает, кто знает. Однако ЕС в курсе всех происходящих дел. Вскоре будет введена специальная программа по выявлению предателей и мятежников. Я уверен. Естественно, это будет замаскировано умело под какую-нибудь модернизацию, да так красиво, что любой законопослушный гражданин ЕС не сможет заподозрить неладное. Мы уезжаем, потому что они точно знают — мы мятежники. — Но как мы себя выдали? — Этого я не могу знать, Чонгук. — А что будет с Чимином? — Юнги молчит некоторое время, а затем вздыхает. — Надеюсь, с ним все будет хорошо. Но эти слова меня не успокаивают. Чимин — мой лечащий врач, а я теперь очень хорошо известен ЕС как мятежник. Что с ним будет, когда узнается, что мой лечащий врач очень здорово так в последнее время подделывал все мои результаты и перестал вкалывать «витаминки» ЕС? Мороз по коже. Мне холодно и жутко. И только теперь я понимаю, что значили его слова, касательно Юнги. Он тоже неравнодушен. Чимин. Его взгляды восхищения в сторону Юнги. Жалости, сочувствия и грусти. — Не бойся, Чонгук. Я использую все свое влияние и возможности, чтобы дернуть за ниточки нужного человека, и Чимина не тронут. Правда, первое время нужно отсидеться в тени, отбрасываемой зданием ЕС, так сказать. Его рука на моей талии, мой подбородок на его плече, плавная езда его жены, жуткая слабость и озноб снова давят на меня, я закрываю глаза. — Господин Мин, вы помните каждого из наших? Помните их внешность и их историю? Все помните? — Да, Чонгук. — Расскажите, как вы нашли Чимина? — Обязательно, Чонгук. Но тебе нужно поспать, сон для тебя одно из самых лучших лекарств сейчас. Я, к сожалению, не могу попросить ее сделать печь мощнее, это и так самая большая мощность. Поэтому просто попытайся уснуть, — он прижимает меня к себе сильнее. — Может, мне стоит отодвинуться? У тебя, кажется, только еще больше мурашек по телу от моих прикосновений. — Вы прохладнее, чем хотелось бы. Но нет, пожалуйста, нет, — я мягко целую его в шею. — Спи, — тихо шепчет он. — Пожалуйста, поспите тоже. — Хорошо, я, пожалуй, тоже вздремну. Я очень быстро проваливаюсь в сон, чувствуя, что мне жаль Чимина, жаль его жену и всех, кого встретил Юнги. Я уверен, что все они его любят ужасно, уважают и ждут от него указаний. Но как он может разграничить себя для каждого? Но еще. Вразрез со всем, что я испытываю. Вразрез этой жалости. Я счастлив, что сейчас Шуга со мной. Это злое счастье. Злорадство и самодовольство. Стыдно, но так и есть.