Пойманный человек

В комнате, куда заводит меня Шуга, глаза разбегаются в разные стороны. Здесь полно картин, здесь полно всяких разных вещей, название которых я не знаю, но все это вызывает во мне волну беспочвенного восхищения, радости. И даже дискомфорт внизу живота уже не так сильно концентрирует на себе внимание. Я забываю. Босиком подбегаю от одного предмета к другому. Беру первое попавшееся себе в руку. Я точно знаю, что это квадрат, что он из какой-то твердоватой бумаги, что я вижу и чувствую впервые? — Господин Мин, что это? — Юнги встает рядом и отвечает: — Пластинка, Чонгук. Раньше, очень давно слушали музыку на них. — На этой квадратной твердой бумажке? — это действительно кажется мне дикостью и удивляет. Конечно, Шуга мог пошутить, поэтому, приложив к уху квадратик, я ничего не слышу. — Вы обманываете, да? — это немного разочаровывает, но Шуга, улыбнувшись, забирает из моих рук квадратик и достает из него круг. — Так этот круг нужно к уху прикладывать? — Юнги по-прежнему улыбается. А я не могу решить, что прекраснее: его улыбка или это возбуждение в связи с неизвестным? Шуга подходит к аппарату, описать который у меня нет слов и какими-то своими не менее удивительными действиями заставляет появиться сначала потрескивание, а за тем… — Это музыка? — я подхожу ближе к непонятному аппарату, вслушиваясь в потрескивающие звуки, вызывающие внутри моей груди какую-то обширность и вибрации. Эти эмоции накрывают меня с головой, у меня случается… что-то случается, и снова из моих глаз льются настоящие слезы. Я присаживаюсь на колени, не понимаю языка, но слышу все то, что называется музыкой. Я слышу то, чего не знаю, чего не знал раньше, и это вызывает в моем теле неподдельные эмоции. Словно внутри меня грудь становится шире, и пустота заполняется. Ладонь Юнги укладывается на мое плечо, песня смолкает. — Да, Чонгук, это музыка. Вставай, — он тянет меня под руки, и я встаю, вытирая слезы с глаз. Юнги ведет меня дальше, объясняя предназначение каждого предмета, когда приблизительно он был. Здесь есть раскладушка — на ней спали люди; есть картины, которые рисовали настоящими красками; есть странные штуки, которые Юнги назвал «рыболовными снастями», я понял для чего они, но не совсем, как ими пользоваться; были книги на языках, которые я не знаю, которые не знает никто; полно алюминиевой посуды; необычных тряпочек разного цвета и разных на ощупь. И вообще, здесь было полно всего-всего, я не успевал рассмотреть, глаза сами скакали к следующему предмету, руки сами спешили потрогать все, что только было можно. А самое главное — практически все носило свой запах. — Откуда все это? — я не слышал ответа, но знал, что он стоит за моей спиной. — Господин Мин, — я смотрел на картину и старался понять ее. Она вызывала во мне что-то печальное и сердце сжималось, это был совсем не восторг от приятной и незнакомой музыки, а что-то другое. Снова новое. Я почувствовал себя так, словно не на той планете, словно я был совсем один всегда, никого, лишь я и эти резкие цвета, которые одновременно казались сглаженными. Голос Юнги раздался совсем близко к моему уху: — Это ирисы, Чонгук. Такие цветы. — Грустные цветы. Может, это не цветы, цветы солнечные должны быть, — из-за того, что Юнги долго молчал, я повернулся. — Я сказал что-то не так? Юнги покачал головой. — Ты можешь понять, что такое грусть? А что такое солнечность? — я застыл. Мне на какой-то момент стало стыдно. Возможно, в его голосе упрек? Упрек? Я стал понимать, почему он задает мне этот вопрос. Действительно, откуда я могу знать эти человеческие эмоции? Откуда мне, Чон Чонгуку, знать о грусти? Откуда мне знать о солнечности и о том, какие бывают цветы? А откуда я знаю, как звучит упрек? Почему я употребляю все эти слова, которые слышал в ЕС лишь пару раз в своей жизни? Мне снова стыдно перед ним, я опускаю взгляд вниз. Понимаю, что больше не могу смотреть ни на картины, ни на Юнги. Впервые за все это время, что я его знаю, впервые, за все то время, что я существую, я думаю, что не хочу существовать. Мне так часто становится невыносимо, что, кажется, сердце разорвется. Я так часто чувствую себя не своим в своем же теле, так часто мне хочется чего-то неизвестно, хочется словно выбраться из своей же кожи. Хочется… — Я чувствую, — вот что я могу сказать. Я просто предполагаю, большего у меня нет. Нет ничего. Я могу только предполагать, строить свои догадки, а проверить… я должен понять это, но сразу не удастся. Это должно пройти много времени, много. Я набираюсь уверенности и озвучиваю самую глупую вещь на свете, какую только можно произнести в адрес Шуги: — А вы сами знаете? И он отвечает простым: — Я тоже чувствую, — и я поднимаю в удивлении и каком-то разрывном отчаянии на него взгляд. Он спокоен и уголки его губ чуть приподнимаются. — Смотри, Чонгук, — он указывает взглядом на картину и я снова смотрю на нее. — Видишь тот белый цветок у самого края? — я киваю. — Он ведь не как все эти цветы фиолетового цвета. Он белый. Как думаешь, почему он не в середине, если отличается от всех прочих? — Потому что это не нужно? — Не нужно кому? — Всем. — Всем, — тихо повторяет он. Он словно стал моим эхом на одно единственное слово. — Человеку, написавшему это, было, наверное, как вам в ЕС. — Возможно, Чонгук. Я бы сам очень хотел понять все эти вещи, что есть здесь. Понять до конца и с точностью, для чего они, как они изобретались, почему они именно такие, и никакие иначе. Но никто не скажет, Чонгук. — Ирисы на картине кажутся мне еще печальнее и еще тяжелее, и я отворачиваюсь. Взгляд падает на другую картину, на ту, где девушка сидит одна в огромном поле, но оно не яркое, а серое. Вокруг пасмурно, и это давит ужасно, а она, даже не лицом, а спиной. Ее темные волосы собраны, вдали два… дома? Это тоже тяжело. Мне снова душно и больно. Я закрываю глаза. Только открываю, попадаются все эти забытые вещи, и мне становится и вовсе невыносимо. — Господин Мин, я не хочу больше на это смотреть, — и он не спрашивает, берет меня за руку и уводит, а я опускаю глаза в пол и роняю слезы. Это тяжело. Мы оказываемся в другой комнате, где стоит большая кровать и стол с зеркалом и стулом. — Почему все так?.. Почему плохо в ЕС и плохо вне ее? Почему где-то не может быть хорошо? Почему везде есть какая-то… какая-то, — я начинаю метаться по комнате, закрывая руками лицо. Невыносимо смотреть на эту кровать, на зеркало, на стул, на этот пол и стены, на все, что существует, смотреть невыносимо. — Обреченность? Что значит это слово, господин Мин? Что значит обреченность? Мы боремся за право выбирать? Но почему тогда на нашем пути столько… плохого? Мы боремся за хорошее, верно? Тогда почему в том, за то что умирали ваши люди и трудились столько лет, за то, во что вы верите, в то, во что верил я… почему в этом столько грусти? Почему вне ЕС столько боли и отрицательного? Почему люди, жившие вне ЕС писали такие картины и музыку? Почему все те предметы, даже если и несли в себе хорошее, почему на них такой огромный оттенок грусти? Это потому, что люди и тогда были несчастны? Зачем же мы тогда боремся, если это не принесет ничего хорошего? Мы боремся за боль? Мы боремся за те печальные и одинокие картины? За то, чтобы быть не того цвета и стоять в стороне среди прочих одинаковых? За то, чтобы в поле в пасмурную погоду сидеть одним и спиной ко всем, кто смотрит на тебя и не имеет возможности подойти? И я ведь тоже буду как та девушка на картине. Сидеть непонятно зачем, один, — я опускаюсь на кровать, чувствуя себя прескверно и не в силах выразить подходящими словами то, что я чувствую. А нужно ли пытаться чувство выразить через слова? Юнги садится рядом со мной, укладывая ладони на мои плечи, разворачивая к себе. — Ты слишком чувствителен, Чонгуки, — и почему-то мне кажется, что именно сейчас его голос обволакивает меня, подобно той темной мягкой и легкой ткани, которую я сегодня трогал. Шелк. Это был шелк. Голос Юнги — шелк. Я чувствую, что он улыбается, но пока не могу на него посмотреть. — Кто бы мог подумать, что ты будешь чувствовать так… сильно? Ты поражаешь меня все сильнее и сильнее, Чонгуки, — он гладит меня по голове и притягивает к себе ближе. Мне кажется, что я чувствую себя лучше, когда он обнимает, когда рядом и когда говорит так. Я убираю руки от лица и обнимаю его в ответ, утыкаясь в плечо, хлюпая носом, оставляя на его рубашке мокрые следы. — Это хорошие слезы, Гуки, — он гладит меня по голове. — Послушай, что я отвечу тебе, Гуки. Все, что ты сказал — неотъемлемая часть жизни. Да, действительно, настоящему человеку невозможно избежать и непонимания, и одиночества, и грусти, и даже вот этих слез. Но обязательно будет и что-то хорошее, Гуки. Правда в том, что искусство, признанное гениальным, достается из боли и других отрицательных чувств. Большинство открытого и достигнутого теми людьми было практически во всех случаях точно таким же. Оттого все то, что ты сегодня видел, носит на себе эти тени. Но люди, создавшие это не были несчастными до конца. У них было что-то свое счастливое. Не может человек прожить в одной только боли. Смотри, — он берет мое мокрое лицо в свои руки и нежно целует губы, практически сразу же отстраняясь. — Тебе было больно? Я вытираю глаза и качаю головой. — Правда, вы всегда делаете мне больно.., но совсем немного, вместе с этим вы делаете и приятно, вы, — я понимаю, что несу полную ерунду, и закрываю рот, снова чувствуя стыд и желание снова ощутить его губы на своих. И Юнги улыбается шире, демонстрируя свои белые зубы. — Вы смеетесь надо мной? — но вместо ответа он тянет меня за собой, на эту кровать, быстро и глубоко целуя, снова оставляя меня позади своего темпа. С особой нежностью и чувственностью он надавливает одной рукой на мой затылок, другой на спину, притягивая меня к себе ближе. Пальцы зарываются в волосы, мягко оглаживают по голове. Его губы улыбаются, а глаза слегка прикрыты, его ресницы отбрасывают темные тени на лицо. — Ну, что скажешь, Чонгуки? Так сильно больно тебе делаю, что хочется вернуться в ЕС и спрятаться за ее правилами? — он приподнимает брови, а я не могу насмотреться на него, не могу начувствоваться его прикосновений. Мои руки тянутся к нему. Закидываю их за его шею, зарываюсь в волосы и тяну к себе, снова касаясь губ, с деланной уверенностью просовываю язык в его рот, встречаясь с более страстным рвением проникнуть в мой собственный. Как-то так выходит, что я раскрываюсь перед ним, разводя ноги, наслаждаясь его мокрыми губами на своих, сплетая наши языки, у нас получается равный темп. Я успеваю за ним, а он словно подхватывает каждое мгновение моей неуверенности и подталкивает вперед, придавая уверенности. — Мне не больно, господин Мин, — говорю я, только губы отлипают друг от друга. — Ради этого стоит терпеть минуты одиночества? — его губы касаются моей шеи, своими короткими поцелуями переходя то на ключицы, то возвращаясь к губам, я отвечал ему, стоило только коснуться. — Это стоит большего, — шепчу я, когда руки Шуги расстегивают, уже в который за сегодня раз, мою пижамную рубашку и касаются моего тела горячими ладонями. Он оглаживает грудь, переходя на бока, спускаясь то ниже, то выше. У меня снова прослеживается в теле ощущение воздушности и пустоты в голове. Тело постепенно разжигается все больше и больше, плавится и сжигается в руках Юнги. Он наклоняется к моему уху, горячо, но спокойно, дышит, мягко касаясь мочки уха произносит: — Хочешь расстегнуть на мне рубашку? — это дико. Это вообще-то не очень-то и приемлемым кажется. Шуга отпускает меня и привстает на локтях, сокращая расстояние между нами. Я хочу сказать, что извините, но я не смогу, или что-то еще, но когда руки сами тянутся к пуговицам на его рубашке, когда расстегивают первую пуговичку, губы сами складываются в: — Очень, — голос предает меня, но зато руки даже практически не дрожат. Мне открывается его тело, белое, ровное, на которое из-за тусклого освещения в комнате, падают многочисленные тени. И я осматриваю его и мы, не сговариваясь, садимся на колени друг перед другом. Я легким прикосновением снимаю с его плеч рубашку, она падает с легким шорохом на кровать, а Шуга передо мной обнаженный по пояс. Стыдно, но я позволяю себе коснуться губами его плеча, позволяю коснуться его ключиц. Пальцы Юнги вплетаются в мои волосы так, словно им там и место, словно это самое естественное и самое правильное, что только может быть. — Времени не так много, Чонгуки, поэтому извини, — он заваливает меня на спину, снимая с меня пижамную рубашку до конца. — Иди-ка сюда, — тихо, скорее самому себе, шепчет Юнги и крепко прижимает к себе, целуя быстро, но глубоко. После он переворачивает меня на живот и, пока руки стягивают с меня штаны с бельем, губы целуют каждый позвонок на спине и под левой лопаткой. Я перед ним абсолютно нагой и от этого становится невероятно стыдно, хочется прикрыться, хочется поддаться этому безумному головокружению, хочется немного прохлады, мне становится невыносимо душно, низ живота наливается тяжестью все сильнее. Как-то неконтролируемо спина прогибается, и мне становится вдвое хуже. Неловко перед Шугой, как неловко. Я приподнимаю ягодицы, и руки Юнги раздвигают мои бедра со внутренней стороны. — Все будет хорошо, Чонгуки, — говорит он, а у меня сердце колется при каждом ударе, неловко с этим сердцем, должен остаться или я в этом теле, или оно, нам вдвоем с ним невыносимо. Пальцы Шуги проникают в меня, доставляя дискомфорт и тупые и далекие отголоски боли. Стыдно, и щеки, и кончики ушей загораются просто неистовым пламенем, я приоткрываю рот и дышу, но так, чтобы было не слышно, совсем-совсем бесшумно и аккуратно. Пальцы проникают глубже, я чувствую, как они раздвигают узкие стенки… меня. Я знаю, как это должно делаться, все позы знаю и плюсы каждой. Все виды секса тоже знаю. Только раньше это не казалось постыдным, а казалось нужным, потому что думал, что тоже женюсь, что у меня тоже будет жена, и я все-таки мужчина, я должен знать. А тут… тут все делает Шуга, тут он делает то, о чем рассказывалось на уроках, только это не звучало как-то постыдно. Чувствуется совсем иначе… И что мною движет, когда я задаю вопрос: — А вы сами хотите? — и почему мне кажется, что я бы отдал всю свою жизнь, чтобы только отмотать время на пару секунд и не задать этого глупого вопроса? Юнги игнорирует мой вопрос, и я благодарен ему от всего сердца. Вместо ответа я чувствую, как в меня проникает еще один палец и… что-то влажное стекает по внутренней стороне моих бедер. Это… слюна Юнги? Он двигает пальцами внутри, становится даже немного больно, и это даже слегка пугает. — Почему ты сжимаешься? — его голос кажется таким далеким. Куда убегать от самого себя, когда так сильно хочется, постыдно хочется, безумно хочется, чтобы голос этот звучал ближе. — Страшно? — Нет, — это слишком быстро, чтобы было похоже на правду, слишком резко и слишком громко. Шуга ничего не отвечает, я слышу лишь шуршание одежды, его пальцы вынимаются, и я уже даже хочу повернуться к нему и сказать, что нет, что правда нет, что я не боюсь. Но он опережает меня, его руки заставляют расставить ноги шире, пальцы раздвигают ягодицы, а большие пальцы анус. И тут шепот над самым ухом, и что-то упирается в мой зад. — Ну, чувствуешь, как я хочу? — он запомнил этот чертов вопрос. Это его плоть, и это он сейчас в меня… я утыкаюсь лицом в простыни, сжимая их же пальцами до побеления и думаю, что это вообще не нуждается в комментарии. Этот шепот немного пугает, пугают и его руки, пугает обстановка, все какое-то не такое. Неловкое. Но жар, этот жуткий жар в теле, жуткий жар, который словно передается по венам, через каждую раскрытую пору, через эту влажную кожу и пульс левой руки, через подрагивающие венки на шее, через слюну в уголках губ, через этот стыдливый румянец и эту испарину на всем теле. Это все рукам Юнги, которые чувствуют меня, я почему-то уверен, что читает он все мое тело, всего меня, даже если не видит глаз, то все равно я открыт перед ним, и… Он начинает входить, я открываю рот и всхлипываю, происходит это невольно, ведомое жжением, этой острой болью между ягодиц, этим ужасным дискомфортом. Он двигается дальше, в меня, а я сжимаюсь, не могу, это больно. Человеку, не испытывавшему физической боли ни разу в жизни, это просто невыносимо. — Остановитесь, пожалуйста! Это больно! — я шепотом, но он срывается, он срывается, как и все во мне. Я хочу отстраниться, но над ухом снова вздыхающий голос Юнги, ему тоже больно, я сжал его: — Потерпи немного, это тоже пройдет, тише, — он утыкается в мою спину носом, чувствую дыхание, он вдыхает в себя запах моей кожи, запах меня, это все мешается в наслаждение, раскрытое и бесстыдное удовольствие. Он дышит мной. — Будет хорошо, расслабься только, Чонгуки. Я тебя не обманываю, — мне тяжело дается, дается не сразу, но я стараюсь. Боль пульсирует, но не так скоро и не так яростно, я выдыхаю, Шуга выдыхает. — Вот так, еще немного, потерпи, — и входит в меня до конца, крепко сжимая мои бедра. И слезы из глаз, это больно, это ужасно больно, у меня пульсирует в висках, и я вскрикиваю в третий раз. Раздается стук в дверь. Холодный пот по всему телу. Шуга целует под лопатку, рука его перебирается к основанию полового органа, сжимает, сосредотачивая все чувства именно там, не на боли. Но у меня в голове боль, удовольствие и страх. Кто-то за этой дверью. А если он войдет? Но Юнги говорит: — Да? — он откашливается, в горле, кажется першит, и не перестает двигать рукой по основанию, интенсивно, мне хочется выгнуться, что я и делаю. И снова он целует меня под лопаткой. — Юнги, привет! А ты дверь откроешь мне? — о нет, только не это. — Я бежал со всех ног к тебе, по первому твоему зову, ты же знаешь, что я для тебя… — Подожди там, у той старой тетки, я выйду к тебе через минут двадцать, — я невольно всхлипываю, но уже от удовольствия, он надавливает на головку. Его пальцы, ах, его пальцы… я зажимаю губы в тонкую линию. — Ой, а ты с Чонгуком там, да? — снова холодный пот и язык Юнги на моих позвонках, обводит каждый. Ах, боже, Юнги. — А можно мне на него посмотреть? Я столько про него слышал! — Прямо сейчас хочешь посмотреть? — усмехается Юнги, я слышу, и толкается в меня, вызывая крик боли. Это чертовски больно. И еще раз, и еще раз, хотя делает он медленно. Теперь все удовольствие перекрывает эта боль, возбуждение слегка спадает. Я расхожусь по швам и это нестерпимо, я шепотом прошу: — Хватит, господин Мин, мне больно! Пожалуйста, прошу вас, мне больно, — а там, за дверью: — Ой, ладно, пойду к тетушке, — и торопливые шаги прочь. — Господин Мин, умоляю, хватит, мне больно, — но он продолжает водить рукой по основанию, выделывая просто невероятное. Я поджимаю голову к груди и вижу, как его рука… как по ней стекает… ах, его пальцы сверкают в моем предэякуляторе… и его пальцы сверкают, о боже, как они ласкают меня… господин Мин. Он делает еще одно движение, но оно не кажется таким уж и резким, он даже чувствуется плавным, каким-то скользким, что ли. — Все еще больно? — Уже не так, — отвечаю, и не могу оторваться от ласкающих пальцев, которые размазывают по… как можно на это смотреть? Что я делаю? — Пройдет, Чонгуки, пройдет, — он повторяет это, двигаясь во мне, покидая мое тело и входя снова, уже действительно практически не больно, рука перестает двигаться, а я внутри себя все отчетливее чувствую пульсацию Юнги, это его… он пульсирует и дергается. Ему нравится? Ему хорошо? Что я могу сделать, чтобы ему стало еще лучше? — Господин Мин, а тот молодой человек… он слышал, да? Он же слышал, что я… — и я снова жалею. Зачем я говорю все это? — Это не должно тебя беспокоить. Ему все равно, — однако по голосу это был совсем не равнодушный человек. Он был смущен, я точно это понял по его интонации. Юнги не дает думать долго ни о чем, кроме себя. Только о его голосе, руках и губах, которые целуют мою спину. Он двигается уже беспрерывно, плавно. — Так? — спрашивает он. Но я не понимаю, что он имеет в виду и спрашиваю, он не отвечает, вместо этого снова задает этот вопрос, я не понимаю и спрашиваю снова, о чем он. Я слышу хлюпанье все четче. Это во мне… во мне Юнги. Теперь и физически во мне, не только на уровне мысли. Я не понимаю, к чему эти вопросы «так», до тех пор, пока по коже не бегут мурашки, член не дергается и не выгибается спина. Я сам собой понимаю, что значило это «так». — Да, — отвечаю я, уже не в силах оставаться неподвижным. Он задевает во мне простату раз за разом. Я сам, я ему навстречу, я дышу. Я дышу глубже, дышу ртом, у меня слюна стекает по подбородку, у меня сжимаются пальцы на руках и ногах, я поджимаю живот, не в силах описать происходящее со мной. Его пальцы проникают в мой рот, заставляя его раскрыть шире, он говорит мне совсем хриплым голосом, откашливаясь: — Громче, Гуки. Ты хочешь громче, давай, — и глубже, и резче. Но эта резкость просто лишает меня последних капель рассудка. Я открываю рот, облизываю его пальцы, из самой глотки, нет, глубже, из самой гортани вырываются стоны, из самого меня будто что-то вырывается. Я разрываюсь, я чувствую Юнги и что-то к Юнги. Я хочу понять, что это. Это, которое не могу объяснить, я хочу облечь в слова. Это что-то, что к Юнги, вызвано им, и сердце выстукивает ответ. Оно выстукивает по слогам это слово, которого я не знаю, которое я чувствую к Юнги. — Кричи, Чонгуки, — шепчет он мне, а мне настолько все равно, что я слушаюсь. Мне не безразличен только он и его голос. Только весь он. Я пытаюсь выговорить, пытаюсь сказать, но слова подрагивают или срываются на стон, тело само вколачивается и просто не мыслит, как будет без Юнги внутри себя. Я сам не мыслю. Юнги. Юнги. Мин Юнги. Шуга. Мин Шуга. Юнги — Шуга. Шуга Мин. Шуга Шуга. Юнги. Юнги. — Юнги! — Юнги. — Юнги! — я не различаю, где мысли, а где голос собственный, все капает на простыни, капают и слезы, и моя слюна и… все прочее капает, капает, пачкает. На пальцах его моя слюна, а язык по-прежнему играется с ними, глаза закрыты, тело все его и служит исключительно ему. Он будто ускоряется, а вокруг это хлюпанье, шлепки — тело о тело, во рту его пальцы, в глотке стоны, а в стуке сердца все вместе взятое, и то, что никак не могу облечь в слова. Я практически весь выпрямляюсь и чувствую своей спиной грудь Юнги. Он прижимает меня к себе, его рука перемещается со рта вниз, снова водя по основанию члена, быстро, заставляя и меня самого уже просто биться, биться на встречу, я не могу, я правда не могу, я снова произношу его имя, только не знаю, вслух ли, думаю только ли, говорю ли, выкрикиваю ли, что я делаю… — Ах, Юнги, что я делаю? — рот жадно хватает воздух, шлепки. Я открываю на миг глаза, но резко все темнеет, словно что-то приближается, словно что-то начинает накрывать, у меня мурашки, и я сам становлюсь резким, сам не узнаю, сам не понимаю, резкость, судорожное подрагиваение тела, все вырывается, я разорван на части, весь, внутри. Это новое, это снова что-то новое и это… это… тело резко хочет обмякнуть, но руки Юнги держат меня, не давая упасть. Его правая в моем семени, он продолжает входить в меня, продолжает до тех пор, пока последние рваные толчки… Он отпускает меня, и я падаю на кровать, утыкаясь носом в простыни. Юнги словно прислушивается к моему дыханию, сам дышит тяжело, я стараюсь услышать его, задерживая временами дыхание. Юнги притягивает меня к себе, убирает со лба прилипшую челку, целует куда-то в щеку и пытается встать, но я успеваю схватить его за руку, крепко. Как никогда бы в жизни не схватил. Он смотрит на меня с непониманием, а я: — Останься… тесь. — Мне нужно идти, Чонгуки, — говорит, застегивая штаны. — Нет. — Что значит «нет»? — Потом. Не сейчас. Еще немного. Со мной. Побудь… те. Побудьте со мной. Юн… Господин Мин Юнги, побудьте со мной. Пусть. Они подождут, — Юнги всматривается в мои глаза, и я не могу понять его эмоций. Мне непонятно ничего, но я хочу всеми силами удержать у себя. Мне все равно абсолютно на все, если Юнги сейчас останется со мной. И он остается. Он наклоняется ко мне, обнимает одной рукой и позволяет устроить голову на его груди. — Если бы ты не попал ко мне, ты бы пропал. — Я пойманный вами человек, господин Мин, — и целую его в шею.