Пойманный человек

Юнги выходит из этой комнаты с темным освещением, оставляя меня на кровати, накрытым тонким мягким покрывалом. К разгоряченной коже тонкая ткань — самое приятное ощущение, которое только может быть. Самое тяжелое чувство — когда Юнги уходит, оставляет меня одного. Я не могу поверить в то, что только что случилось. Это обливаемое мое сердце счастьем тяжелыми железными коробками падает, раздавливая посекундно, и стерпеть это, мне кажется, выше существующих сил. Откуда берутся силы в человеке? От хорошего сна, правильного питания и четко установленного режима дня? Мне кажется, что все люди, у которых есть силы, черпают их из Мин Юнги. Как можно не получить силу, взглянув на него? Он ведь поймал меня тогда. В сломанном лифте. В тот день ЕС дала сбой целых три раза: пошел дождь, сломался лифт и Мин Юнги встретился с Чон Чонгуком — со мной. Мы не должны были встретиться, потому что не должны встречаться такие, как мы. Не должно то, что живет за стенами системы встретиться с тем, что живет в ее стенах. Это уже опровергает все достигнутые результаты ЕС. Это уже не ЕС. К ней в теперешнем состоянии уже невозможно вернуться. То, что происходит между людьми — назвать не притяжением биологических потребностей, а чем-то другим, что нитями тянет сердце то вниз, то вверх, что заставляет терять рассудок, что заставляет говорить глупости, которые должны быть убиты Единой Системой… что это? Это то, что я испытываю теперь, это то, что я будто чувствую в своих руках и мне так не хватает Юнги сейчас, я так почему-то хочу… Перевернувшись на спину, понимаю, что мне безумно и как-то необъяснимо сильно хочется, чтобы он сейчас был рядом, почему-то именно лежал, именно со мной… мне все равно на ЕС, мне плевать на других людей, потому что мне хочется… я хочу сам быть… я хочу просто с Юнги, а он от меня ускользает, потому что весь себя посвятил служению тем, кто вне систем и правил, кто хочет снять оковы рациональности и логичности, кто хочет предаться необъяснимому и внесистемному. И я среди них. Но я не хочу быть среди них. Я хочу быть один, хочу, чтобы Юнги посвятил себя служению мне, а не кому-то еще. Делить его с кем-то. Внутри все сжимается. Какое ужасное это слово — делить. Какое ужасное словосочетание делить Юнги. А ведь так и получается, верно? Тело остывает, но прикосновения помнит. Губы помнят. Я помню. Я все помню, будто вот, только что тело опустело. Перевернувшись на живот, я закрываю глаза, вспоминая свою первую физическую связь, свой первый половой контакт. Это первое и Мин Юнги первый, он стал тем самым возбудителем, что пробуждает ранее неиспытанное. Ему так нравится во мне будить что-то, что спало. Ему так нравится это делать… со всеми. Я резко сажусь на кровати. Одеяло соскальзывает с меня, и я остаюсь абсолютно обнаженным. Делал это со всеми. Жена Юнги, те, кто рядом с ним… они не просто так смотрят на него такими взглядами? Не только потому, что он спаситель? А что если там, где был я, был и Чимин, была та девушка — помощница Чимина, девушка, отдавшая себя ему, и во взгляде будто прославлявшая? А что если тот, кто постучал в эту дверь ранее — тоже? Нет. Я не хочу. От былого счастья не остается ничего. Сомнения и метания окутывают, запутывают и не отпускают из своих сетей. Ненависть ко всем на свете за то, что люди, и за то, что могут чувствовать, и к Юнги чувствовать это. То, что я чувствую. Как они смеют? Как они могут, когда есть я? Тихий скрип двери, как подавленная жалоба, раздается за спиной, и я оборачиваюсь, прикрывая себя одеялом. Это Шуга. Он стоит за моей спиной, закрыв дверь. — Я помогу тебе одеться, Чонгуки. Тебе нужно принять ванну, — его голос. Голос Мин Юнги — что-то, что обладает и целебными свойствами и смертельным оружием. — Я не хочу, господин Мин. Я хочу, чтобы вы… — У нас нет времени, через несколько часов ЕС не станет. У меня нет времени на твои «хочу» и «не хочу». Все делается не только ради тебя, не только ради меня. Все делается для всех, Чонгук. И жертвами. Пожертвовать жизнью тебя я не прошу, — почему-то именно после этой фразы следует пауза. Какая-то подозрительная, я задумываюсь о ней, а Юнги продолжает: — А всего лишь пожертвовать своими желаниями. Я смолкаю. Боль тупая, выдавливающая мне изнутри ребра, Юнги — боль, что выдавливает из моего тела меня же. Его правда, его слова. — Одевайся, — голос внезапно резок, холоден. Незаслуженно резок, незаслуженно холоден. Будто я ничто и не представляю своим существованием никакой ценности. Я глотаю обиду, глотаю все то, что комом стоит в горле. А в сердце все, что скопилось отвратительным комом — не проглотить. Не убрать, не залезть рукой через рот, не вытащить паразита, что грызет меня. Изнутри не вытащить Юнги, когда невозможно его материализовать. В голове — это не то, что можно вытащить. Я надеваю вещи, которые приносит Юнги. Чистые вещи — строгий черный костюм с белой рубашкой и черным галстуком. Надеваю в молчании и быстро. Откуда-то он достал для меня нижнее белье. Интересно, существует ли хоть одна вещь, которую не сможет достать Мин Юнги. Я застегиваю мелкие пуговички на рубашке, пальцы Юнги спутываются с моими, помогая. Я замираю, всматриваясь в его лицо. Он не смотрит на меня, он не отзывается на мои пальцы, на мои прикосновения, он словно мысленно отталкивает меня. А мне кажется, что я сейчас умру. Правда, мое сердце не может этого выносить. Мне не хочется его видеть сейчас, но в то же время я не могу себе представить, как мне будет тяжело от этого. Я надеваю брюки, заправляю рубашку, а Юнги со спины застегивает пуговичку и молнию. Я готов поклясться, что чувствую своей спиной через тонкую ткань его дыхание. Дыхание, которое только что чувствовал у своего лица. Я укладываю свои руки поверх его ладоней, а он выскальзывает. Сглатываю и закрываю глаза. Он завязывает на моей шее галстук, его глаза так близко, но сфокусированы не на мне. Близко, но так холодно, я кусаю нижнюю губу. Почему-то стоять мне очень больно, и это не только из-за физической естественной боли внутри меня, но и из-за болезненно сжимающегося сердца. Как можно вести себя так с живым человеком? Я ведь живой человек. Как можно быть сначала всем, а затем бросить, сделать вид, будто ты «к этому» никогда не прикасался и не имел «с этим» предметом дела. Я предмет? То, чем можно пользоваться? Все в его руках предметы. Я надеваю пиджак и застегиваю пуговицу. Обуваю черные лакированные туфли и выпрямляюсь. Юнги оценивающе смотрит на меня и все поправляет, что кажется ему не так. Он расчесывает меня, отирает мое лицо от засохшего пота. Я грязный и на грязное тело чистый костюм. — Пошли, — я иду за ним, и не могу задать ему вопроса. Я не могу ничего сделать, не могу никак контактировать с ним. И мы по тому самому коридору возвращаемся, только останавливаемся у картины с подсолнухами, там стоит молодой парень в деловом костюме. Тоже черном. Он поворачивается ко мне и дарит невероятно теплую улыбку, протягивает руку, я в ответ, а он так крепко жмет ее, с особым чувством. — Здравствуй, Чонгук, — он представляется сам, и глаза смотрят на меня с такой… такой… как будто тоже тепло. — Здравствуйте… — Ты тоже должен сказать «здравствуй». Никаких «вы». Не надо, пожалуйста, хорошо? Меня зовут Хосок. Я так хотел с тобой встретиться, — я удивляюсь немало. — Поэтому господин Мин принес мне этот костюм? Для встречи с вами? — Хосок по-доброму хихикает, будто обволакивает его смех. Приятный смех. Он до сих пор не отнимает руки, а я не вырываю. — Нет, конечно. — А почему вы хотели со мной встретиться? — Потому что ты столько вещей сделал, Чонгуки, — меня так называл только Юнги, в сердце екает. — Возможно, ты не знаешь, но ты сделал невероятное. Ты перевез столько вещей без последствия. Нам очень повезло, что у нас был свой курьер, невероятно повезло с тобой. И ты умничка, Чонгуки. Результат того, что случится уже через несколько часов — твоя работа. Пока ты перевозил, мы делали, а ты вез прямо в руки наших. Ты большой молодец, — и он обнимает меня. Так уютно обнимает, видимо, расчувствовавшись. Обнимает крепко, и я не могу не обнять его в ответ. Этого человека приятно обнимать. — Но я не знал… — Это очень хорошо. И неважно все это. Спасибо тебе, Чонгуки, — он стоит рядом со мной, отпустил, но в глазах так и видно мелькающее желание сократить расстояние между нами. — Хватит, Хосок. Мне нужно его уводить, время, — вдруг взгляд его тускнеет, он опускается вниз. Какие-то непонятные и нехорошие чувства отражаются там. — Да, время. Я был рад видеть тебя, кто знает, может, мы с тобой больше никогда не встретимся? Но я бы хотел встретиться с тобой в следующий раз вне стен. Я пока что сам не умею, но мне хочется научиться играть с тобой в бейсбол, — я хочу спросить — что это, но не успеваю, Юнги уводит меня обратно в комнату и усаживает в кресло. Он велит мне это взглядом. А я понимаю его почему-то. Присаживаюсь в кресло. Он наливает мне стакан воды из графина. Да, я действительно хочу выпить воды, во рту пересохло. Я вижу в отражение висящего зеркала, как он добавляет что-то в стакан. Резкий удар по сердцу, холодный пот, боль, злость, вкус предательства и смирение. Я встаю с кресла, когда он подходит и осушаю стакан до дна, смотря на его реакцию. Я улыбаюсь ему и вспоминаю слово, которое мне говорил мой надзиратель. Он говорил слово «любовь». А я смотрю на Юнги именно так, смотрю с этой самой любовью, смотрю с нежностью. Я беру его за руки и говорю, улыбаясь: — Не отнимай рук, пожалуйста, — и он не отнимает, а вместо этого смотрит в мои глаза. — Что я выпил только что? — Воду, — без колебаний. — А тот порошок? Я видел в отражении, Юнги, — он вздыхает и усаживает меня в кресло, сам пристраивается у моих ног, на колени, на пол. И крепче сжимает мои руки. — Все, что было, Юнги — это ведь была неправда? Теперь я больше не нужен, да? — Еще нужен. — Да? Для чего? — С самого начала ты должен был быть здесь в нужный момент. Я должен был принести тебя сюда, как приманку. Одного из нас. А за тобой должны были прийти, все рассчитано. Ты сначала должен был развозить для нас нужные материалы и информацию, а затем ты должен был остаться здесь. — Ах, вот для чего я нужен был вам, — я улыбаюсь. Мне больно, но тяжесть во всем теле расслабляет. — То, что было у меня дома, то, что было между нами, это, что было минут сорок назад — это все часть того, что вы задумали? Да? — Нет. Этого не должно было быть. Не планировалось. Чонгук, — он смотрит в мои глаза и крепко сжимает руки. — Я должен был сказать тебе сразу. А я не смог тебе сказать. Я должен был тебе сказать еще тогда, когда впервые переступил порог твоего нового дома, а я вместо этого… поэтому прости. Почему ты выпил, если видел, что я сыплю тебе в стакан? — Потому что я верю в то, что все ваши поступки оправданы. Я верю вам, несмотря на то, что вы обманывали меня. Я больше ничему и никому не хочу верить. Только вам хочу, — Юнги утыкается лицом в мои колени, а у меня глаза слезятся. — Но вы меня обманываете. Вы обманываете меня с самого первого дня. Я, наверное, заслуживаю, наверное, для того я и был рожден здесь, чтобы вы меня… — он поднимается ко мне и, вытирая слезы большими пальцами, целует в губы. — Нет. Ты не заслуживаешь. Так получилось. — Вы из ЕС? — Да. И я был еще в детстве отправлен сюда, чтобы найти единомышленников и организовать коренной перелом. Я и еще один парень, мы… ты хочешь спать? — у меня закрываются глаза. Он гладит меня по голове. — Что ж, я буду с тобой пока ты не уснешь. — Спасибо. Он что-то мычит — это приятно на слух, у самого моего уха. И только перед тем, как заснуть я понимаю, — это пение.