Пойманный человек

Все тело болит так, что пошевелить и мизинцем — великий труд. Глаз не открыть. Спину ломит, все тело затекло, а в боку острые боли. Для человека, испытавшего физическую боль в таком количестве впервые. В голове ничего не может собраться или приобрести какую-нибудь цельность. Лишь отдельные части чего-то. Виски трещат на части, расползаясь на самой макушке. Будто по ниточкам, которые скрепляют нашу одежду собой. Ниточка. В голове будто что-то начинает появляться, будто свет. Люди ЕС. Свет этой комнаты, расшатывающаяся лампочка на одном лишь несчастном проводке. Разбитое зеркало, сломанные ножки кровати, тихие стальные голоса, лишенные всякой музыки, — только холод их ладоней. К моему лицу. Я различаю что-то щекочущее… на моих щеках какие-то… нити, проводки? Что это? — Вы, Чон Чонгук, изменник своей Единой Системы. Руки связаны. Нет, просто затекли, а кончики пальцев занемели. Губы потрескались, а на них… засохшая кровь? Моя? Я приоткрываю глаза. — Вы понесете наказание. Но перед этим мы дадим вам шанс искупить свою вину перед отечеством. Проводки. Я весь в каких-то проводках. Они были подсоединены ко всему моему телу. А на мне из одежды порванные брюки и белая мятая порванная рубашка без пуговиц. А я, Чон Чонгук, позволил себя пытать более суток. И сейчас уже, наверняка, нет ЕС. И сейчас уже, наверняка, нет многих. Но я каким-то образом жив, и я не могу встать, потому что завален какими-то грудами… всего? У меня, наверняка, переломы во многих местах. И я, наверняка, ничего им не сказал. Я не помню. Абсолютно ничего. У меня в памяти осталось много, осталось много того, от чего больно. От всего больно, абсолютно от всего, что осталось. Лежа в этих развалинах ЕС, спутанный в этих проводах, в собственной крови и со сломанными конечностями, не имеющий возможности полностью открыть глаза, я понимал, что скоро умру. Мне не будет кислорода под землей, это место — закрытая подземная лаборатория анти-ЕС — разрушена. Разрушены ее стены, разрушено все, свет мигает и вот-вот погаснет. Меня пытала цивилизация. Цивилизация опустилась до пыток. Более того, до пыток насилием. Я вспоминаю, как нам говорили еще в школе, что насилия в ЕС не существует и любой гражданин ЕС никогда в жизни не будет подвергнут любому виду насилия. Просто я уже не гражданин ЕС. Просто я уже изменник отечества. Желание неизвестного, желание того, что было преподнесено детскому уму, готовому поверить во что угодно нестандартное…, а после — встреча долгожданного героя. После — встреча первой любви. Да, вот как оно называется. Это была первая любовь. А теперь это уже называется иначе. О любви не говорилось никогда, потому что ее не было в ЕС. Она появилась — значит, ЕС перестала существовать. Многие вещи в себе содержать Единая Система не могла только потому, что она была разработана гениальными умами для примитивных. Это все не понять так просто, потому что таит в себе множество течений. Я сам никогда и ни за что не пойму. Я могу сказать только точно одну вещь: я так хочу. Я действительно хочу по-настоящему. Мне нужно только одно. Я лишь хочу увидеть Юнги.

***

Знакомое физическое состояние с разницей лишь в том, что слепит свет. Глаз снова не открыть. И я не знаю, что со мной, если я не жив. Только теперь вспоминаю, условие было таким: — Вы скажете всю правду, тогда мы подумаем над тем, чтобы смягчить ваше наказание». Мне не смягчили. Возможно, все это огромный сон и никакого Юнги в моей жизни не было, и я просто сошел с ума после поломки лифта. Возможно, меня удалили из ЕС и того раньше, а все то, что произошло — мое воображение. Моя болезнь — фантазия. То, что старательно лечат в данный момент. Не было никого. Не было ни единого чувства взаправду. Не было музыки и картин на стенах. Но боль настоящая. Мне по-настоящему выдавили на коже клеймо ЕС. У меня все болит по-настоящему. Я открываю глаза и шевелю руками — это все больно. Но руки, кажется, целы. А я на холодной разрушенной земле, а под моей головой какой-то камень, а на мне самом какая-то тряпка, напоминающая простынь. Напротив меня голубое пасмурное небо. Огромные пушистые облака. Вдали — люди, они медленно передвигаются, они словно мертвые муравьи. Они словно что-то… что я не знаю. Остатки от людей. А рядом Юнги. Я сажусь резко — зря, головная боль дает о себе вспомнить. — Ты жив. Я не хотел, чтобы ты умер, правда. — Что вы делаете? — я не узнаю этого действия, что он проделывает, сидя рядом со мной. У него лицо в саже, у него от белого цвета рубашки не осталось ни следа. Пиджака больше нет на его плечах. Сидит босой. А вокруг холодно, мне сначала подумалось, что кажется. — Курю. Хочешь? — он протягивает мне. Это не очень приятный запах, и я отказываюсь. — Я всегда хотел прикурить от дома, в котором устрою пожар, в котором десятилетиями хотели разрухи. Я сделал это. — Больше нет ЕС? — Да, Чонгуки. Больше ее нет. Я, один из сыновей ЕС, уничтожил ее. — Расскажите мне. — Рассказать? — я кое-как добираюсь до него, чтобы стать ближе. Его прекрасное лицо. У меня мурашки по коже — и это не от ветра, а будто от желания. Я словно вдохнул в себя вместе с дымом ЕС и разрухой немного счастья. Он хмыкает. Он самый прекрасный. Юнги самый прекрасный. — Да, пожалуй, я расскажу тебе. И Юнги рассказывает мне все, как было на самом деле.