Осколки Памяти

      Открыв глаза, я еще некоторое время лежу на холодных плитах пола. Небесная голубизна надо мною вновь сменилась непроницаемой чернотой, холодной и неприветливой. Я ощущаю разочарование. Подобное чувство охватывает при пробуждении утром, когда при первых лучах солнца таят воспоминания о самом прекрасном и чарующем сне. И, лежа в постели, ты сожалеешь, что вообще проснулся. Каждому знакомо подобное чувство. Ладно, довольно лирики. Время, каким бы законам оно не подчинялось в этом мире, несомненно бежит вперед, утекая сквозь пальцы. А что-то подсказывает мне, что даже у меня время пребывания здесь ограничено. Сколько я потратила и сколько у меня осталось? Этими вопросами я, пожалуй, займусь потом.       Я перевожу взгляд на зеркала. За стеклом уже не царит непроницаемая тьма. Теперь каждое зеркало представляет собой что-то вроде экрана. Или, скорее, окна. Окна в мое прошлое. Вот девочка играет у камина, а мать наблюдает за ней, сидя в кресле. Полумрак разгоняют лишь отблески пламени. Следующий осколок. Библиотека. Книги в то время были бесценны - вспоминаю я. И даже для того, чтобы собрать такую маленькую библиотеку усилия нужны были просто непомерные... Как и затраты. Да, на каждом осколке обстановка менялась, но действующие лица остаются всё те же. Мать и дочь. Осколков чуть больше десятка. На последнем девчушке, что сидела, перебирая струны лютни (занятие, явно недостойное юной леди), лет восемь. Мать наблюдает за ней. Но в глазах её нет неодобрения. Она смеется. А потом все... Ни единого чистого зеркала. Что-то произошло... Что именно, мне еще предстоит вспомнить.       Только сейчас обращаю внимание на кое-что новое - воздух уже не выморожен. В нем витает новый запах. Тёрпкий, даже с легкой горчинкой. Запах крепкого чая. К которому примешивается почти неощутимый запах цитруса. Лимон. Поворачиваю голову в сторону источника запаха. И замираю, на несколько секунд теряя дар речи. Знакомые уже кресла появились вновь. Они выглядят немного гротескно в окружении темнеющих осколков зеркал. Шрёдингер мирно устроился в одном из них, держа в руках чашку с чаем, над которым клубится пар. Обстановку дополнял небольшой столик, на котором приютилась ещё одна чашка, чайник, сахарница и вазочка со сладостями.       - Рад, что ты изволила наконец вернутся из путешествия по заколкам сознания и почтить нас своим присутствием, - жизнерадостно поприветствовал меня оборотень, жестом указывая на кресло: - Садись. Я подумал, что выпить чаю не помешает. Поможет взбодрится. Как считаешь?       Уже не помню, когда в последний раз я затруднялась что-либо сказать. Но сегодняшний случай был именно таким. Что меня, откровенно говоря, позабавило. Поэтом я просто сажусь в кресло и беру предложенную мне чашку. Насыпаю пять ложечек сахара. Подумав, добавляю еще три. Все таки все, кто имеет дело с сумеречным миром, сладкоежки поневоле. Поднимаю взгляд на Вольфа, и замечаю, что не у меня одной сегодня проблемы со связным выражением мыслей. Кажется, еще немного, и челюсть паренька окажется на полу. Опомнившись, оборотень все же находит в себе силы улыбнутся.       - Что ж, думаю, печенье тогда лишним будет, - Вольф тянет вазочку с печеньем поближе к себе. Но все таки я успеваю выхватить несколько штук до того момента, как вазочка оказывается за пределами досягаемости. Надкусываю одно из них, запивая горячим чаем. И чувствую, как тепло расползается по венам. Помогая наконец осознать, какой холод царит вокруг. Некоторое время мы сидим молча. За что я в некоторой мере благодарна. Не очень хочу обсуждать увиденное. Да и увидела я пока не так уж и много. Один осколок - хорошо. Но все таки для того, чтобы собрать одно целое, его недостаточно.       За всеми этими путаными размышлениями я даже не заметила, как расправилась с чаем, и теперь крутила в руках пустую чашку. Пока Шрёдингер не перехватил едва не выпавший кусок фарфора, бормоча что-то вроде "Вот только с Волтером разборок не хватало...". Но даже эта короткая тирада ускользает от моего сознания. Я не вникаю в её смысл. Пока меня интересует совсем другое. Встаю, благодарно кивнув Шрёдингеру:       - Спасибо. Ты прав оказался. Чай и правда был не лишним. Теперь, как я понимаю, нужно продолжать?       - Именно, фройляйн, - кресла и столик растворились в воздухе. Как и сам Шрёдингер. В лучших традициях Чеширского кота. В воздухе висела широкая улыбка, и, не по канону, отблескивающие алым глаза: - Удачи в поисках, Сонэа. И запомни, не все воспоминания будут столь радостными. - Голос его звучал глуше по мере того, как исчезала не в меру широкая клыкастая улыбка. Тихий щелчок - и все. Я снова остаюсь наедине с сотнями пустых зеркал. Воспоминания, которые ожидают своего часа, чтобы дополнить мозаику.       Поворачиваюсь к зеркалам. Которое из них? Не сомневаюсь, что оно найдется так же. Воззвав ко мне... И Шрёдингер прав. Не нужно рассчитывать на то, что все воспоминания меня так порадуют. Ладно. Продолжим. Я оборачиваюсь вокруг своей оси, решая, куда идти. Здесь нет сторон света. Нет никаких ориентиров. Лабиринт без стен. Но идти куда-то да надо. Двигаюсь вперед. Я не жду ничего хорошего, но я иду.       Мои опасения оправдываются. Как я и ожидала, следующее зеркало отнюдь не радостное. Почерневшая обгоревшая рама кое-где буквально отвалилась, открытые углы оплавились. От покрытого по краям копотью стекла повеяло тоской. Это не просто грусть. Это буквально агония. Душевная агония, а порожденная ею боль ощущается физически, отчего кажется, что тело рвут стальными крючьями. Словно ледяным клинком по оголенным нервам. Эта боль лишает рассудка. Она заставляет меня рухнуть на колени перед зеркалом, вырывает из груди надрывный полукрик-полувой. Крик не порождает эха. Может, мне просто показалось, что я кричу? Так сложно понять. Даже если я кричала, голос мой звучал все глуше и глуше, превращаясь в гул. Далекий и неясный. Пока не стихает совсем. Тьма сгущается вокруг меня, но не дарит утешения, а словно норовит раздавить. Я знаю, что сейчас она исторгнет меня в следующее воспоминание...       *****       Тьма отступает. Но не совсем. Свет, пробивающийся через узкое незастекленное окно, мутный, тусклый. В этой комнатке довольно свежо. Окно открыто. Ветер свободно гуляет по ней. Кроме того, я слышу шум дождя. Крупные капли стучат по крыше и шуршат по листве окружающих дом деревьев. Свечей в комнате нет. Как и факелов. Да они и не продержались бы долго при этом сквозняке. Полумрак меняет очертания предметов до неузнаваемости. Обстановка несколько гнетущая. Наверное, поэтому мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, что в комнате я не одна. Среди сложенных у стен и тюков с какими-то обрезками материи и десятка окованных железом сундуков раздался шорох. Блеснули тусклые темно-зеленые глаза. И вот я уже смотрю на выбравшуюся из-за мешков девочку, которой являлась когда-то. Волосы растрепаны, одежда припорошена пылью. Эта же пыль была на волосах, делая их тусклыми и скорее серыми, чем черными. Взгляд растерянный и затравленный, как у зверька, на которого ведут охоту. В нем я вижу страх, отчаяние и полное отсутствие надежды на благополучный исход. А еще это взгляд человека, весь тихий мирок которого рухнул в одночасье под ударом неумолимой реальности. Что же произошло?       Я получаю ответ довольно быстро. Этажом ниже раздается грохот. Слышны грубые окрики. Грабители? Нет. Слишком много власти в тоне. И уверенности в себе и своей правоте. Напускная важность. Городские стражники. Они ведут себя подобным образом только когда уверенны, что их жертва беззащитна, и нет никого, облаченного властью большей, нежели у них. Перед более могущественными людьми они лебезят, как дворняги, выпрашивающие косточку. Но те, кто ниже статусом или лишены привилегий... Им на снисхождение рассчитывать нечего. Злость опалила меня, словно кислотой. Грохот приближается. Вместе с криками. Кажется, это прислуга. Неосознанно занимаю позицию более удобную для ведения боя, забывая, что я лишь зритель.       Шорох слева отвлекает меня. Девочка с трудом приподнимает крышку одного из сундуков, заваленного, как оказалось, какими-то шкурами и тряпками, в которых угадываются старые наряды. Забирается в этот полный затхлых тряпок сундук и старается закопаться в них, с детской наивностью уповая на это ненадежное убежище. Крышка аккуратно опускается, но не плотно, оставляя крохотную щель. И в этот же момент распахивается дверь, ведущая в пыльную, пронизываемую сквозняками комнатку. На пороге стоят двое. Одежда и легкие доспехи подтверждают догадку. Городская стража. В руках тускло отсвечивает сталь коротких мечей. С плащей, пошитых то ли из грубой материи, то ли из грубой кожи и небрежно наброшенных на плечи, капает вода, оставляя на полу грязные лужицы. Страдники движутся по проходу, поглядывая по сторонам и останавливаясь лишь для того, чтобы открыть и проверить очередной сундук, вороша содержимое острием меча. Ни малейшего шанса спрятаться.... Меня бесит собственное бессилие. Я вынуждена просто стоять и смотреть, как стражники неумолимо приближаются к сундуку, где прятался ребёнок. Где пряталась я.       Грохот рывком открытой крышки не смог заглушить исполненного ужасом и отчаянием крика, когда стражи бесцеремонно схватили обнаруженную девчушку, и, выдернув её из сундука, поволокли за собой к двери. От этого рывка я слышу сухой хруст выбитой из сустава кости. Левое плечо опаляет боль. Как раскаленным клинком по обнаженным нервам. Боль адская, усиленная в сотни раз. Я хватаюсь за плечо, едва не теряя сознание. Но не теряю... Боль невыносима, не поспоришь. И все таки я могу ее вынести. И не такое переживала, как видно. Я переживала. Но не этот ребенок, которого теперь тащат к лестнице.       Мы спускаемся по ступеням вниз. Короткий переход по коридору выводит нас к еще одному лестничному пролету, более широкому, ведущему на первый этаж. Усадьба, видимо, невелика. Три этажа. Кладовая, где мы прятались, на втором этаже. Девочка бредёт молча, хотя каждый шаг пронзает плечо дикой болью, которой она щедро делится и со мной. Мое плечо словно разрывают на части раз за разом. За всеми этими размышлениями я не замечаю, как мы пересекаем холл на первом этаже, и оказываемся в просторной, похожей на небольшой зал, гостиной. Обеденный стол выдвинут на середину зала. С краю сидел начальник стражи. Доспехи его были разве что чуть лучше, чем у подчинённых, да и выглядел полнее. Откормленный, как свинья на убой. Далее, уже в центре, сидело двое в одинаковых монашеских рясах. Поверх них каждый носил католическое распятие, вырезанное из черного дерева. Перед столом стояла мать девочки. Даже со связанными за спиной руками и изодранном наряде она умудрялась сохранить спокойствие и достоинство. Лишь при появлении стражи, волочащей за собой едва не теряющую сознание от боли девочку на её лице что-то дрогнуло, пробивая бесстрастную маску. Страх за ребёнка, ярость, злоба на собственное бессилие... У меня вряд ли найдутся слова, чтобы описать ту гамму чувств и эмоций, что отразились в темно изумрдном омуте глаз... У этого ужаса и боли нет имени...       Стражники отпускают девочку, и та без сил опускается на пол, стараясь не шевелить раненной рукой. Никто не пытается помочь ей. Даже прислуга, что проработала здесь всю жизнь. И это злит меня ещё больше. Хоть я и понимаю их страх перед теми, кто сидит за столом. И боятся они отнюдь не начальника городской стражи.       - Как вы посмели калечить мою дочь?! - Казалось, женщина забыла, в каком они положении. В её голосе прозвучали властные нотки. Солдаты поначалу дернулись, словно желая помочь девочке, что уже белее мела, но их порыв рассеивается под взглядом старшего из монахов, перед которым на столе лежит свиток, скреплённый печатью Папы. Не старик, хоть волосы его уже серебрятся от седины, а по лицу раскинулась сетка морщин. Он даже не шелохнулся, неотрывно глядя на разъяренную женщину:       - Судьба ведьм и их выродков мало волнует нас, "леди" Эйвис Сангре, - инквизитор произнес титул моей матери подчеркнуто издевательским тоном, так что он прозвучал грубейшим оскорблением. Я вновь испытываю горечь разочарование. Как я хочу разорвать их в клочья... Но в который раз я осознаю, что я только зритель.       - Вы предъявляете мне обвинение в колдовстве, отец Де Карло? Для этого вы проделали столь долгий путь? - Леди перевела взгляд на говорившего. Да, она была в ярости. Тем не менее, она нашла в себе силы не сорваться на крик и даже улыбнутся, глядя в холодные серые глаза инквизитора: - На каких же основаниях, позвольте спросить вас?       - На основаниях сведений, полученных от надежных людей, которые считают своим долгом защитить себя и своих близких от происков исчадья Ада, - тон инквизитора оставался спокойным, даже бесстрастным, но губы искривила тонкая змеиная усмешка.       - Проще говоря, вы действуете по доносу, - леди оставалась спокойной. Лишь изредка поглядывая на девочку, что с трудом удерживала сидячее положение, едва не теряя сознание от боли. И только тогда в её глазах вспыхивало беспокойство. От сгрудившихся у стены слуг отделяется одинокая фигура. Одежда простая, но чистая. Плащ наброшен на плечи свободно, видна сумка, какие носили лекари. В ней тихо побрякивали склянки и тот скудный инвентарь, которым могли похвастаться лекарь тех времен. Капюшон скрывал лицо, оставляя его в тени и мешая рассмотреть.       - Ведьма или нет, но она ещё и ребёнок, святой отец, - голос говорившего был мягким, спокойным. Девочка чуть встрепенулась, вглядываясь в лицо, скрываемое серой тенью капюшона. На бледном, искаженном болью, личике, проступило узнавание. Мужчина опустился рядом с ней на одно колено, поставив сумку рядом.       - Кто ты такой? - Подал наконец голос второй инквизитор. Молодой, широкоплечий - полная противоположность старшего. Взгляд светло карих глаз был каким-то хищным. Как у коршуна, что приметил добычу: - Как смеешь ты вмешиваться в дела Святой Инквизиции, препятствовать допросу и суду?       - Моё имя Райза, - мужчина чуть склонил голову, но назвать это полноценным поклоном было тяжело. Неуважение, которое, тем не менее, осталось незамеченным. Инквизиторы были заняты делом куда более интересным: - Я являюсь лекарем в маноре Сангре. Я ни в коей мере не намерен препятствовать вам выполнять свой священный долг. Но, тем не менее, я считаю, что подозреваемый, который не может связно ответить вам на вопросы, просто бесполезен. Не так ли? Эйвис оборачивается, и я вижу на лице её неприкрытую ненависть. Если бы взгляд мог убивать... Лекарь бы уже бился в конвульсиях на полу. Тем не менее, после минутного изучения лица Райзы, весь боевой пыл её исчезает. Во взгляде сквозит понимание. Заговори сейчас Райза иначе - вряд ли эти святоши дадут ему шанс помочь девочке. Де Карло обдумывает услышанное, и медленно кивает:       - Хорошо. Мы разрешаем оказать помощь этому богомерзкому созданию. Помощь, достаточную для того, чтобы мы могли перевезти её в Лондон. И только. Райза чуть склонил голов, но это не было поклоном. Скорее кивок. После чего вновь вернулся к девочке, что за все это время не проронила ни слова. Осторожно взял за руку, ощупывая место вывиха. Тихий шёпот предназначался лишь для девочки:       - Сейчас я вправлю вашу руку, Госпожа... Потерпите. Боль исчезнет быстро... - Он перехватил руку удобнее, плавно начал поднимать её, попутно немного тянул на себя. Девочка тихо заскулила. На глазах её выступили слёзы боли, которые сдержать просто невозможно. Тихий щелчок, кость встала на свое место, заставляя девочку вздрогнуть. Лекарь довольно кивнул. Зашептал быстро: - Боль пройдёт. И рука восстановится быстро, Госпожа... Ваш дар поможет вам выдержать и намного худшее... Не бойтесь и доверьтесь себе... - Больше он не проронил ни слова. Задержка могла насторожить младшего служителя церкви, что неотрывно следил за ними.       - Вы закончили? - Уважительное обращение прозвучало в устах его издёвкой.       - Да. - Райза пошёл к остальным слугам.       - Прекрасно. - Де Карло смотрел на Эйвис: - Итак, леди, желаете услышать предоставленные против вас свидетельства? Или же всё-таки добровольно признаете свой грех и облегчите груз вины, что тянет вашу душу в Ад?       - Нет. Я не желаю слушать ложь, которой меня поливают завистники, словно помоями. И нет на душе моей груза, о котором вы говорите, святой отец, - женщина уже с трудом удерживала себя в руках.       - Вы живете одна, леди, - вкрадчиво заговорил Де Карло: - Вы живете одна, управляя манором, что достался вам от родителей, которых и коренными англичанами назвать нельзя. Ваши предки прибыли сюда из Испании. Интересно, за какие "заслуги" они получили эти земли? Хотя, это очевидно. Колдовство открывает все пути. Тем не менее, сейчас мы говорим уже конкретно о вас. И, - Де Карло усмехнулся: - О вашей дочери. Вы не связаны узами брака ни с одним из достойных лордов, что предлагали вам своё покровительство. Тем не менее, у вас появляется дочь. Вы никогда не называли её отца. Кто он? Каково его происхождение? Вы не сообщали. Из этого мы делаем вывод, что дитя появилось от омерзительной связи с демоном, приспешником Врага рода человеческого, а, значит, и сам плод этой связи - демон. Богомерзкое создание и угроза людям, которое необходимо уничтожить.       - Нет! - В голосе женщины что-то надломилось. Страх. Животный ужас. Но не за себя. За дочь: - Вы не смеете!       - Вы сделаете признание? - Де Карло словно и не слышал её: - Смелее. Укажите отца девочки, смывая позор со своего имени и избавляя её от столь жуткой участи. Докажите, что она - дитя Божие, а не порождение Ада. Эйвис молчала. Не из упрямства, нет. По всему было видно, что сказать она просто не может...Правда лишь усугубит ситуацию.       - Леди Эйвис Сангре... Вы разочаровали меня, - в голосе Де Карло звучала притворная скорбь: - В таком случае я просто не в силах вам помочь.       Де Карло встал из-за стола. Развернул свиток, что был перед ним.       - За отступничество и связь с Дьяволом, за потакание его слугам и занятия колдовством, за осквернение католической веры, совращение людей с пути истинного, за отречение и оскорбление Господа Бога Священный суд Инквизиции вынес утвердительный приговор, - Де Карло выдержал паузу, словно предвкушая дальнейшее: - Аутодафе. И пусть огонь очистит эту грешную душу, выжигая тьму из неё и испепеляя всю скверну, что пустила корни в неё. Приговор приводится в исполнение на рассвете братом Жаном перед поместьем Сангре, - инквизитор посмотрел на своего молодого спутника, что даже не старался скрыть предвкушения грядущей казни: - Девчонка будет переправлена в Дом Инквизиции в Лондоне для дальнейшего допроса....       Священник еще шевелит губами, что-то говоря. Люди у дверей кричат, ропот сливается в сплошной гул, они порываются подойти ближе к своей хозяйке. Сама леди Эйвис рвется к дочери, которую волокут к дверям, оттеснив слуг в сторону. Я не слышу ничего. Гул сменился звенящей тишиной. Очертания предметов расплываются, сливаются в одно сплошное пятно, которое постепенно заволакивает тьма. Я думаю, что это конец, что сейчас я очнусь перед зеркалом. Но этого не происходит. Картина вновь обретает чёткость.       Я стою рядом с девочкой. Мы заключены в тесную клетушку, что стоит на повозке в центре площади перед поместьем. Девочка бьётся в оковах, рот её открыт в беззвучном крике. На лице маска агонии. Жуткий лик скорби и страха, боли и отчаяния. Площадь заполнена народом. Но не полностью. Они окружают повозку и еще кое-что... Я не хочу смотреть. Я БОЮСЬ СМОТРЕТЬ! И всё-таки я смотрю....       Огромный костер пылает в центре площади, выбрасывая к небу багровые и золотые языки пламени, искры вьются над ним, словно светлячки, едва заметные в лучах восходящего солнца. Среди этого искрящегося завораживающего великолепия я вижу привязанный к столбу силуэт. Из-за пляски огня кажется, что темная фигура бьётся в путах. Но я знаю, что это не так. Эйвис мертва. Уже мертва. И я лишь надеюсь, что умерла она быстро. Не испытав всех мук, что способно дарить пламя. Сквозь тучи искр и клубы дыма я различаю стоящих против клетки инквизиторов. Если Де Карло и смог напустить на себя маску скорби и смирения, то Жан откровенно наслаждается зрелищем. Далее все происходит мгновенно. Меня оглушает шквал звуков, что внезапно разрывают тишину. Крик девочки рядом обрывается хрипом. Она срывает горло, и просто не способна кричать. Инквизиторы обходят костер, направляясь к повозке. Жан устраивается на козлах, беря в руки поводья. Де Карло смотрит на девочку с усмешкой.       - Приготовься встретить свою судьбу, дитя...       *****       Я очнулась у зеркала. Вновь лёжа на холодном полу. Но вместо эйфории, счастья я чувствую полное опустошение. Словно все чувства выгорели, обратились в пепел. Сажусь, провожу пальцами по щекам, ощущая на них холодную влагу. Слёзы. Я плакала. Возможно, кричала. Вопила, как девочка в клетке. Или торжествующе, как Жан, что возносил фанатичную благодарность Богу?       Встаю, поправляя рубашку. Здорово же я металась, раз моя одежда в таком состоянии. Покончив со своим нарядом, оглядываюсь по сторонам, стараясь не смотреть на зеркало, что теперь похоже на классическую гравюру, посвященную сожжению ведьмы. Еще десятка три осколков вокруг заполнились образами. Но я опасаюсь взглянуть на них. Я боюсь, что вызванные ими чувства просто сведут меня с ума.       Сейчас среди зеркал я одна. Шрёдингер не появляется с очередным язвительным комментарием или шуткой. За что я благодарна ему. Мне и правда лучше побыть одной. Я понимаю, что следующее воспоминание будет не лучше. Но всё же я должна продолжать. Иначе моим уделом станет полное забвение. Не думаю, что моя мать желала мне такой судьбы...       Я сажусь, скрестив ноги, прямо на полу. Холод не пугает меня. Что он значит по сравнению с той ледяной пустотой, что вновь запустила пальцы в моё сердце?