Право на счастье

      Королевский тракт казался ему бесконечным. Дорога то шла прямо, то вилась широкими петлями посреди полей, лесов, речушек и иногда видневшихся в стороне деревень. Его меринок шел размеренным тихим шагом – на таком только старикам ездить да беременным, но сейчас Сандора больше заботило, чтобы боевой конь, которого он вел в поводу, не устал, пока они доедут до Винтерфелла, а там этого старикана можно и продать. «Звучит так, будто ты не собираешься возвращаться» - сказал он сам себе. С другой стороны – что толку себя обманывать? Вряд ли, увидев Сансу, он уже найдет в себе силы уехать от нее, будь у нее хоть дюжина мужей. Увидеть Сансу… Эта мысль до сих пор казалась ему чем-то странным и почти противоестественным. В первые дни после известия о ее смерти, когда он сходил с ума от горя и гнева, то видел ее почти постоянно, она стояла перед глазами как видение, смотрела на него грустными глазами, точно спрашивая, где он был, почему не спас – и это усиливало его мучения в сотню раз. Потом, уже на Стене, видения стали реже, хотя она продолжала ему сниться, и он каждый раз просыпался в слезах, стыдясь этого и одновременно не желая, чтобы эти сны прекращались.       Почему после войны Льда и пламени он ушел со Стены? Сандор и сейчас до конца этого не знал. После отъезда Джона ему вдруг там все опротивело и потеряло смысл. Одичалые присягнули новому королю, живых мертвецов и их предводителей сожгли и порубили. Дисциплина таяла с каждым днем, и каждый день из Черного замка уходила пара-тройка братьев, да и какой теперь был смысл в Ночном дозоре? Так ушел и он – просто однажды проснулся еще до рассвета, оседлал коня и выехал за ворота. Тот день он хорошо запомнил – стояла ранняя весна, и день был сырым и теплым. Парило, сквозь легкую дымку мутно светило солнце, и впервые после Долины с его глаз как будто спала чернота. Внутри была приятная пустота, и он просто ехал, куда глаза глядят, ни о чем не думая, пока не доехал до Восточного дозора, а там сел на первый попавшийся корабль.       На Тихий остров его привела случайность – в порту Чаячьего города он повстречал обоз с ранеными и увечными, которые собирались туда – говорили, будто глава тамошней общины бурых братьев принимает всех без разбору и никому не отказывает. Они попросили Сандора сопровождать их до острова, и он согласился. А, попав на остров, вдруг захотел остаться на несколько дней – помочь с колкой дров и починкой забора, и, сам того не заметив, задержался там на целую луну, потом еще на одну, и еще – и однажды с удивлением обнаружил, что живет здесь уже год. А с еще большим удивлением – что ему это нравится. Нравится приносить пользу. Нравится запах яблочного сидра, бродящего в огромных чанах. Нравится Старший брат, в котором он легко угадал бывшего воина, и их беседы тоже нравятся. Нравится тишина и одиночество, и то, что здесь никто не знает, кто он такой. К тому же, куда ему было идти? В Клиган-холл? А что ему там делать? За Узкое море, наняться в какой-нибудь отряд наемников, чтобы однажды умереть на чужой войне или сгинуть в пьяном угаре? В столицу, к королю, где все равно все его помнят как Пса Ланнистеров?       ***       Старший брат слушал его молча, не перебивая и не задавая вопросов – он просто сидел и спокойно ждал, пока поток слов, перемежаемый ругательствами, не сложится в связный рассказ. Наконец, Сандор договорил и перевел дыхание, словно после бега, а после хмуро уставился на единственного человека, которому он здесь мог доверить то, что было у него на душе. Он старался не подавать виду, но в глубине души с нетерпением ожидал его ответа. Старик, тем временем, не спешил – отпил эля из кружки, пожевал губами, отер пальцами рот, и Сандор не выдержал. - Ну, что скажешь? Ты, как будто не удивлен. - Пути, которыми боги ведут нас, порой неподвластны человеческому разуму. И, если хочешь знать, я еще тогда заподозрил обман во всей этой истории. - Вот как – кисло улыбнулся Сандор. – Что ж не сказал? - А какой в этом был смысл? Доказательств никаких у меня не было, а говорить такое убитому горем человеку – только зря его мучить. Теперь я вижу, что был прав. - Но толку от твоей правоты, как от куска дерьма – не сумев скрыть горечь, бросил Сандор. – Знал бы, так не торчал бы тут три года, слушая твои проповеди. – Он вздохнул, помолчал, ковыряя ногтем выщерблину на столешнице и снова посмотрел на Старшего брата, пытаясь что-то угадать за спокойным изрезанным морщинами лицом и густой пегой бородой. - Надо полагать, ты хочешь знать, что я обо всем этом думаю – все так же спокойно ответил тот. – Я думаю, что на самом деле, ты уже все для себя решил, Сандор, и советы старика, давно удалившегося от мирской суеты, тебе не нужны. Впрочем, один совет я тебе все-таки дам: не спеши. - О чем это ты? - Обо всем. - Да что я в этом понимаю! – Сандор в каком-то отчаянии махнул рукой и снова заходил по келье взад-вперед. – Ни хера лысого я не понимаю. И никогда не понимал. Сначала она меня бесила. Потом свадьба эта шутовская, выставили нас на потеху как зверей в клетке. Потом я думал, что это просто похоть, и достаточно просто трахнуть ее и успокоиться… А потом, потом… - Он взъерошил волосы пятерней и сглотнул – Как будто начало проклевываться что-то такое, настоящее… И все.       Он искоса посмотрел на старика сквозь упавшие на глаза волосы. - Мы ведь и года вместе не прожили. И она была тогда почти ребенком – которому я сам не постеснялся заделать ребенка. Но я был готов заботиться о ней как только смогу – его голос дрогнул на мгновение от старой боли – но не вышло. А теперь я узнаю, что она жива, но… Седьмое пекло, я ее не видел семь лет! Семь гребаных лет, понимаешь ты это? Это даже для такого старого пердуна как ты немало, а ей тогда было тринадцать всего, а сейчас сколько - двадцать?.. Я даже не знаю, кого я там увижу! - Ты боишься – все так же спокойно заметил Старший брат. - Конечно боюсь, мать твою! До усрачки боюсь! - Но все равно поедешь. - Не знаю. Во всяком случае, здесь я не останусь. - Понимаю – кивнул старик. – Когда? - Чем быстрее, тем лучше. Завтра на рассвете. - Хорошо. Возьми себе еды на кухне. И еще – тут Старший брат отошел в угол кельи и открыл сундучок, в котором хранились все его пожитки – надеюсь, ты не откажешься от прощального подарка. – С этими словами он протянул Сандору увесистый кошель. - Не надо. - Бери. - Я сказал, мне не надо. - Недавно в женской обители в Чаячьем городе скончалась моя вдовая бездетная сестра, и она мне завещала свои деньги. По уставу я не имею права ими владеть, а должен вложить в обитель, но ты много сделал для нас за эти три года, сир Сандор, и к тому же, с тобой было приятно поболтать за вечерней кружкой эля. Так что, пусть этот грех будет на мне, а ты бери деньги и езжай к ней. Тут золото, так что тебе хватит и на хороший доспех, и на коня, и еще останется немало.       Неожиданно для себя Сандор растрогался – это был бескорыстный подарок, едва ли не первый в его жизни. Пташка как-то ему ничего не дарила (да и на какие деньги), а потом стало не до того. Чтобы скрыть свои чувства, он наклонился и крепко обнял старика, затем взял у него кошель, кивнул и вышел, зная, что больше никогда его не увидит.       ***       Эти три года слились для него в один бесконечно долгий день – пасмурный, тихий, не холодный и не жаркий. Такой была и его душа – острая боль притупилась, но ее место постепенно заняло равнодушие. Ему было не хорошо и не плохо, не радостно и не больно. Ему было никак. Впрочем, кое-что за эти три года в нем все-таки осталось от прежнего Сандора Клигана. Через несколько лун, когда он наконец, отогрелся после вечно стылой комнатушки на Стене, отоспался и отъелся, к нему вернулась похоть. Он стал ловить себя на том, что невольно заглядывается на живущих на острове женщин – они жили в отдельных домиках и обычно выполняли послушания отдельно от братьев, но он все равно видел их, проходящих мимо – видел хорошенькие лица и груди, колышущиеся под тканью платья, видел очертания их бедер и задов под одеждой. Поняв это, он сначала испытал стыд – как он может, а как же Пташка? Но голос желания становился сильнее с каждым днем – ему стали сниться сны, полные влажной горячей упругой плоти, а наутро он просыпался с болью в паху. И мало-помалу он сдался.       Сначала он удовлетворял себя рукой, оправдываясь тем, что это всего лишь потребность тела, как еда или сон. Он облегчал себе задачу, представляя себе какую-нибудь из островных жительниц в чем мать родила, и это позволяло быстро оправляться и не думать о том, хорошо или дурно он поступает – но, когда однажды вместо очередной бабенки в его воображение ворвалась Санса – такой, какой он запомнил ее во время немногих их страстных ночей – он вдруг дернулся как ошпаренный и весь день проходил мрачнее тучи. А потом его попросили отвезти урожай яблок на ярмарку, там он увидел в окне Сью, вывалившую все богатство на обозрение прохожим, и в нем неожиданно взыграла злость. Да, Пташка мертва, и эту рану ничего не залечит, но он-то, седьмое пекло, еще жив! Он был верен ей, пока она жива, ну так что ж теперь – ему до конца жизни дрочить, точно какому-нибудь жалкому мейстеришке? Нет уж. Это всего лишь похоть. Так что, разложив ящики с яблоками, он свернул к дому Сью, и с тех пор заходил к ней каждый раз.       Теперь эти воспоминания не то что бы заставляли его мучиться угрызениями совести, но все же… Умом Сандор понимал, что ни в чем не провинился, в конце концов, он был честным и верным мужем, и разве что-то дурное есть том, что одинокий мужчина, вдовец, ходит в бордели? Разве он не делал так сам до женитьбы и даже пару раз после, желая избавить Пташку от своей похоти? И, в конце концов, разве это не она сейчас собирается замуж? Вполне возможно, за эти годы у нее были другие мужчины… Но думать об этом спокойно было выше его сил – при одной мысли о том, что какой-то другой мужик лапает и трахает Пташку – его Пташку – его охватывала ярость, какой он давно не ощущал и кровавая пелена заслоняла от него дорогу. И, как бы он ни уговаривал себя, что он не имеет права на ревность и, возможно, ему придется заново завоевывать ее сердце, и неизвестно, получится ли, ярость никуда не уходила.       ***       До Солеварен он добрался с ранним паромом. У него не было вещей, кроме меча на бедре и заплечного мешка, в котором лежал теплый плащ, еда и мех с вином. Деньги он держал за пазухой. От Солеварен до Королевского тракта было рукой подать, но, прежде чем ехать на турнир, надо еще было превратиться из послушника в потертой робе в рыцаря, а для этого придется сделать крюк – здесь не было ни приличной кузницы, ни шорника, ни конюшни. Так что после краткого размышления за кружкой эля в таверне, Сандор купил у хозяина оставленного кем-то из постояльцев старого мерина со стертыми зубами, заодно разменяв один из множества золотых драконов в кошеле Старшего брата, и, не теряя времени, двинулся по дороге на юг.       После трехлетней жизни на Тихом острове с редкими наездами в захолустный портовый городок, Девичий пруд неприятно поразил его шумом и суетой. Неужели он настолько одичал – это он-то, столько лет проживший в Королевской гавани? Ладно, хрен с ним. Его дело – побыстрее купить все, что нужно, и ехать на Север – времени у него в обрез, если он правильно понял того недомейстера. Из расспросов в единственной таверне «Смердящая гуска» он узнал, что здесь с мастерами тоже не густо, но кое-кто есть. «Ежели хотите все как положено, сир, езжайте хоть в Синий дол, а еще лучше – в Королевскую гавань, а тут у нас есть одна бабенка, щиты расписывает, да доспехами подержанными торгует, найдете ее за три дома отсюда. Брат у нее в городской страже в Доле был, да убили, а она сбежала сюда, когда слух прошел, что город драконами пожечь хотят… Да так и осталась. Может она вам чего подскажет».       «Бабенка» оказалась дома, и на вопрос Сандора ответила утвердительно – да, вот щиты, вот доспехи из тех, что она перекупает, а знакомый кузнец их правит. - Вот только не знаю, найдется ли у нас что-то на ваш рост, сир. Впрочем, поищем. На турнир едете? - Да. В Винтерфелл. - А, слыхала я про него. Так там, небось, будут оружейники получше, не хотите ли у них купить все, что нужно? - И цены у них будут втрое выше. Нет уж.       Женщина понимающе усмехнулась: - Что ж, сир, сами видите, у меня цены честные. Что вам нужно? - Полный турнирный доспех, а еще одежду получше этой, плащ, сапоги… И новый щит. - Ну, одеждой я не торгую, но, если позволите, посоветую вам одну лавку – там и добротно, и недорого выйдет. А что до всего остального – раз я щиты расписываю, давайте с него и начнем. Что будем рисовать?       Сандор задумался. У него был герб, но еще когда он только узнал о турнире, в голове появилась мысль – странная, смутная, но чем дальше, тем сильнее она им завладевала. - Нарисуй мне… - тут он замолчал снова. Если он не хочет явиться в Винтерфелл в своих цветах и под своим именем, то за кого ему себя выдать? Сказать, что он из Девичьего пруда? В голове мелькнуло воспоминание – высокая испуганная девочка и озлобленный полный ярости и тьмы мужчина, который презрительно цедит сквозь зубы что-то про песню о дураке и его потаскушке – Вот что. Нарисуй мне шутовской колпак. А сам щит пусть будет белым. - Как скажете сир. За липовый щит я с вас возьму три оленя, а за дубовый – десять. Какой желаете? - Из дуба. И покажи, куда идти за одеждой.       Расхваленная мастерицей лавка оказалась – вполне ожидаемо – лавкой старьевщика. Оно и понятно – уважающие себя рыцари и лорды заказывали одежду у портных, а сюда ходили оруженосцы, простые латники и межевые рыцари – как раз им Сандор и собирался на время стать. Хозяйка лавки суетливо-угодливо выкладывала перед ним потертые дублеты, пожелтевшие от носки рубахи и заштопанные плащи, и Клиган не сразу понял, что она его боится. Это его кольнуло – на Тихом острове он привык к тому, что почти все смотрят ему прямо в глаза и не шарахаются от его шрамов. Не считая рубашек, подштанников, пары сапог и дорожного одеяла, вещей на его рост нашлось не так уж много, и все они оказались разных цветов – побитый молью синий плащ с полосами из желтого атласа, наполовину оторванными, темно-зеленые бриджи и вытертый дублет из красного бархата. «Это подойдет к моему щиту» - подумал Сандор. – «От чего убегал, к тому и пришел. Из рыцаря в дураки». - Я возьму все. А еще – есть у вас капюшон с воротником? - Есть, сир, как не быть. Вот сейчас посмотрю… - с этими словами торговка принялась рыться в мешках одежды, и наконец, достала оттуда несоразмерно большой шерстяной капюшон грязно-коричневого цвета. – Примерьте, сир, только, как бы он не был вам велик.       Сандор натянул капюшон – тот сползал на глаза, от него пахло пылью и старой лежалой овечьей шерстью. Длинный хвост капюшона падал на спину. Что ж, быть дураком – так уж до конца. - Беру и его. Заверни. Сколько с меня и где у тебя переодеться?       ***       К стенам Винтерфелла он подъехал уже ночью, но капюшон снимать не стал – не то что бы он опасался наткнуться на одного из тех, кого он когда-то выбил из седла, но решил, что так будет лучше. Несмотря на поздний час, в Зимнем городке кипела жизнь – по улицам расхаживали рыцари и оруженосцы – кто горланил песни, кто мочился у стен и подворотнях; в тавернах и кабачках было не протолкнуться, а из распахнутых по случаю теплой погоды окон борделя доносился смех и стоны. Сандор усмехнулся и проехал мимо. О том, чтобы сунуться на постой, и думать было нечего, а стучаться в ворота замка – тем более, поэтому он, спросив дорогу, доехал до большого луга, на котором разбили лагерь все, кому не хватило денег или знатности. Там он нашел свободный уголок, расседлал и стреножил лошадей, расстелил одеяло прямо на земле и крепко уснул.