Некорректная конкретность

— А знаете, ребята, все-таки свадьба — это здорово! Я вот завидую Роману. И жена у него красивая, — я вспомнил, как скромно и застенчиво молодые целовались под крики «Горько!», покраснел и полез за сигаретами. Ребята почему-то промолчали. Разве что Володя едва заметно кивнул, залпом осушил кружку с портвейном и стукнул ею по столу. — Лей, Витька. Витька коротко глянул на Володьку, крякнул и снова плеснул всем вина. У меня почему-то вновь возникло то странное ощущение, что-то сродни тревожному удивлению, которое я испытал, глядя, как мама Романа приглашает его на танец. Размышляя, стоит ли расспросить ребят о природе такого поведения или не нарываться на насмешки и сочувствие, я некоторое время глядел в потолок, пока не заметил, что Витька обменивается с Володей какими-то подозрительно многозначительными взглядами. — Чего не пьешь, Саша? — уловив мою заинтересованность, спросил Почкин. Я пожал плечами. Мое беспокойство усилилось. У парней явно было что-то на уме, что-то такое, чем они не хотели или не могли со мной поделиться. И это было немного обидно. В конце концов, за то время, что мы проработали вместе, я не давал ни единого повода заподозрить меня в легкомыслии или непорядочности. — Давай, — сказал Витька, — раз уж тебе так понравилась невеста — выпьем за нее. Мы чокнулись, но напряжение от этого не уменьшилось. Скорее даже наоборот. — Ты, Саша, не переживай, все будет хорошо, — почему-то вдруг сказал Володька и ободряюще улыбнулся. Витька же, напротив, скорчив кислую мину, махнул ручищей. — А что, собственно, «все»? Разве что-то такое происходит? Чтобы немного снять натянутость обстановки, я браво, одним глотком, выпил остатки вина и, подражая Володе, бахнул кружкой по столу: — Лей, Витька! Корнеев послушно разлил остатки по бокалам и, сделав пасс руками, сотворил еще одну бутылку. — Ну, как тебе сказать… Володя, замявшись, почесал бороду. Корнеев играл капроновой крышкой, засовывая и высовывая из нее палец, производя при этом не вполне приличные звуки. Я переводил взгляд с одного на другого, пытаясь решить, стоит все же лезть с расспросами или замять тему? В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Янус Полуэктович. «Так», — сказал он по обыкновению и внимательным взором окинул лабораторию. Я моментально протрезвел и сел, сложив руки на коленях. За спиной Януса стояли Кристобаль Хозевич и Федор Симеонович. — Прошу магистров срочно пройти в мой кабинет. Янус Полуэктович произнес это таким тоном, что Витька и Володя тут же поднялись, как по команде. — Александр Иванович, несмотря на то, что вы… Словом, вас это тоже касается. По коридору шли молча. Внутри меня все замирало от ощущения какой-то надвигающейся катастрофы. Лица магистров были сосредоточены, но непроницаемы. В кабинете директора находился А-Янус. Мы вошли и, повинуясь широкому жесту У-Януса, расселись вокруг стола. — Господа, теперь, когда мы все собрались, я бы хотел объявить об одном трагическом инциденте, который произойдет сегодня около четырех часов вечера. Дело в том, что наш сотрудник — Эдуард Амперян — этим днем погибнет. Не знаю, как у остальных, а у меня просто мороз пробежал по спине. Сомневаться в правдивости слов У-Януса причин не было. Наоборот, зная теперь о его «контрамоции», я был уверен в том, что он не ошибся. — Что должно произойти? — сквозь зубы произнес Хунта, и я заметил, как он бросил на Федора Симеоновича быстрый и предупредительный взгляд. — Вертолет, который должен будет доставить Эдуарда до Китежграда, упадет в лесной полосе, возле Соловца. По данным экспертов-криминалистов, товарищ Амперян, в отличие от пилота, смертельно не пострадает при падении, высота будет еще недостаточной, и деревья смягчат удар, но беда в том, что двери окажутся заблокированными, через иллюминаторы ему тоже не удастся спастись, и он погибнет при пожаре, который начнется от взрыва бака с горючим. Некоторое время все молчали, видимо, переваривая услышанное. После чего Федор Симеонович встал и тихо произнес: — А к-как же т-теория м-множественных в-вселенных, Янус? У-Янус Полуэктович опустился на стул и прикрыл ладонью глаза. Я заметил, что А-Янус взглянул на Киврина с некоторой укоризной. — Если бы я мог контролировать перемещения по точкам в этих вселенных, Федор Симеонович, то — неужели ты думаешь… — Спокойно, — сказал вдруг Витька. — А где Роман? Все посмотрели на него с некоторым недоумением. Все, кроме Володи. Он вздохнул и, сухо сглотнув, сказал: — Витя, мне кажется, что Роман должен узнать об этом в последнюю очередь. Кристобаль Хозевич, поправив безукоризненную прическу, кивнул: — Я согласен с Владимиром. Теодор, ты? Киврин едва заметно кивнул. — У вас, кажется, мелькнула какая-то идея, Виктор Павлович? Хунта откинулся на стуле, глядя на Витьку. — Да. Вы сказали, — начал тот, глядя на У-Януса, — что катастрофа произойдет около четырех, а что, если помешать Эдику лететь? У-Янус вздохнул. — Я слышал о гибели Эдуарда и раньше. Задолго до своего вчерашнего дня. Другое дело, что когда я впервые услышал о его смерти, он уже давно не работал в нашем институте, поэтому я никак не мог выяснить всех подробностей… — Ну вот! — Витька удовлетворенно хлопнул ладонью по столу. — Кроме одной, — продолжил У-Янус. — Мне говорили, что он сгорел заживо. Федор Симеонович шумно вздохнул и потер пальцами переносицу. От происходящего меня немного мутило. Я пытался собраться с мыслями, но всякий раз в моем воображении всплывало лицо Эдика, искаженное отчаяньем и болью, и это совершенно деморализовало. — А еще кому-нибудь об этом известно? — Володя, нервно пощипывая бороду, почему-то обратился с этим вопросом к Киврину. Тот поднял взгляд на У-Януса, который в ответ отрицательно покачал головой. — Вам не кажется, что в этой ситуации Романа все-таки стоит предупредить? — снова встрял Витька. Хунта на это только плотнее поджал губы. Признаться, я тоже не понимал, почему об этой трагедии нельзя было сказать Роману. Разве можно беспокоиться о безмятежности супружеского счастья, когда речь идет о гибели друга? Я посмотрел сначала на Витьку, а потом на Володю. — Вопросы пространства и времени — и я говорю не только с точки зрения науки, но и с точки зрения морали и этики — сложны, воздействия на эти материи непредсказуемы и опасны, — начал У-Янус. — Идите все к черту! Эдик мой друг! Мне плевать на мораль и этику, когда речь идет о жизни человека! Кристобаль Хозевич! Федор Симеонович! Почему вы молчите?! Тут я тоже решился подать голос: — Я поддерживаю Витю. Я понимаю и отдаю себе отчет, насколько это может быть опасным, но сидеть сложа руки и смотреть на то, как гибнет твой друг… — Мальчишки! — сказал А-Янус и, встав со стула, прошел к окну. — Морализаторы и эгоисты! — Ruhig[1], — тихо попросил У-Янус. Все замолчали и даже как-то сжались. Я лично вообще впервые услышал от А-Януса подобную резкость, поэтому совершенно растерялся. — Я предупреждал тебя! — Satis[2]! — Янус П-полуэктович, д-дорогой, но ведь и п-правда нельзя... — Федор Симеонович, вы отдаете себе отчет? — А-Янус, опираясь о стол, сердито глянул на Киврина. — Мне горько об этом говорить, я полон скорби и сожаления, но по-другому никак! — Янус Полуэктович, вы ошибаетесь! Я оглянулся на Витьку. Он стоял напротив А-Януса и глядел на него в упор. — По-другому уже случилось. Вы сами запустили этот процесс, и теперь его уже не остановить. В противном случае вам вообще не стоило никого предупреждать о гибели Эдика. А-Янус в смятении посмотрел на У-Януса; тот сидел, прикрыв глаза ладонью, и, я готов был поклясться, едва заметно улыбался. — Если теория мультивселенной верна, то вы своей откровенностью уже породили не один десяток, так чего же мы боимся? — Того, Виктор Павлович, что в данной конкретной вселенной может случиться катастрофа почище гибели одного, пусть даже и очень талантливого, ученого. — У-ужасные слова! — поежился Федор Симеонович. — Но логичные, — Хунта вздохнул и достал из кармана маленький тубус с сигарой. — Именно! Сотни тысяч ученых, миллионы людей гибли при самых глупейших обстоятельствах… — Если бы хоть один из них был мне другом — он бы остался жив! — снова перебил А-Януса Витька. — Сашка, Володя, чего вы молчите?! — Виктор Павлович, вы сейчас немного… возбуждены, я понимаю… — Прекрати это немедленно! — У-Янус поморщился в сторону А-Януса. Витька стоял пунцовый, будто только из парной, и его ноздри гневно раздувались. — Я поддерживаю Витьку! Мы не можем оставить все как есть. Как должно быть. Будет быть. Я занервничал и стушевался от того, что запутался во времени. — Вот-вот, вы тут-то не можете… — Я тоже считаю, что мы должны действовать, — Володя поднялся и встал рядом с Витькой. — В конце концов, у нас есть Саша, можно попытаться задать параметры и просчитать вероятность… Пусть бы даже и приблизительную. — Приблизительную к бесконечности? Вы в своем уме?! Владимир? — Я готов, — сказал я и встал рядом с Володькой. — Если мне дадут цифры, то я постараюсь помочь. — Ц-цифры з-здесь н-ни п-при чем, — Федор Симеонович поднялся и положил руку мне на плечо. — Вы, С-саша, м-молодец. Вы все п-правильно д-делаете. Даже если в п-последний раз. Но попытаться с-стоит. Ты с-с нами, К-кристо? — Да. Я с тобой. В конце концов, двум смертям не бывать. Вполне вероятно, что мне удастся на практике доказать, что смерть не является обязательным атрибутом жизни. Что бы я был за ученый, если бы упустил такую возможность? Но можно я не буду вставать, а то слишком уж театрально все это выглядит... Федор Симеонович усмехнулся: — Что скажете, Я-янус П-полуэктович? У н-нас есть ш-шанс? — У нас есть бесконечное множество шансов, Федор Симеонович, — мягко и уже совершенно открыто улыбнулся У-Янус. — А следовательно — нет ни одного! В любом случае, это будет уже совсем, совсем другая история, — А-Янус махнул на нас рукой и отвернулся к окну. <hr> [1] "Спокойно" — (нем.) [2] "Довольно!" — (лат.)