Цветы для графини Монсоро
30 апреля 2016 г., 15:54
Которая начинается с прений автора с воображением и почти не имеет отношения к сюжету известного романа.
Воображение: (приняв вид молодого, задорного бигля, носится вокруг автора кругами) Ну давай же! Смотри, сколько здесь интересного!!!! (роет землю-сюжет всеми лапами)
Автор: (поджимая под себя ноги) Мне до смерти надоел капитан! Я хочу спать в его каюте!… эта баронская дочка, в конце концов, мне просто осточертела! И её любовник тоже!
А ты идеи всё подбрасываешь и подбрасываешь, тащишь и тащишь : «Напиши про это, про то, не забудь про вот это и, конечно, не забудь заглянуть вон туда!» Главы вырастают, как грибы после дождя, и конца им не видно.
Воображение: (задорно полоща ушами по ветру) Работа такая. (Хихикает) Спать в капитанской каюте придётся вместе с капитаном. Ну, чем тебе так насолила эта баронская дочка?
Автор: Невроз-с! Ангажированность зашкаливает! Смотрю «Красную шапочку» и дико ржу: по лесу носится невинная девица в окружении ватаги мужиков. Басов-волчара, само собой — Монсоро; Быков, белокурый благородный прЫнц, тот самый, который «приду и защитю», а потом, не моргнув глазом, отдаёт девицу волкам — Бюсси.
Каменкова в «Поздней любви» очень хороша: натуральная Диана де Меридор, и её Людмила при добрейшем папеньке такая же, как есть — бессердечная дрянь.
Нет, с баронской дочкой и её нерадивым любовником нужно заканчивать. За весь роман эта парочка не сказала ни одного доброго слова ни о ком, как оба вместе, так и каждый в отдельности!
Никому они не были благодарны, никому не сделали доброго дела, зато обвинять и поливать грязью ближних — ох, как же хорошо приспособились! И эти люди запрещают графу Монсоро ковыряться в носу!
Воображение: (припав к земле животом, лупит хвостом по воздуху, в круглых золотистых глазах притаилась тысяча чертей) И ещё они называли графа де Монсоро ЗЕМЛЯНЫМ ЧЕРВЯКОМ!
Автор: (подпрыгнув) Я тебе говорю, пора закругляться! Не хочу я копаться в этой помойке — истории небывалых и невиданных в нашей юдоли возвышенных чувств.
Не говоря уж о том, что эти негодяи под конец и вовсе распоясались и как только не называли бедного графа, сношаясь при этом в соседней комнате. Да-да, называя графа земляным червяком!
Я же — ты знаешь — начав ковырять эти залежи, расстроюсь и, утратив обычное добродушие и ангельский нрав, надолго превращусь в злоязычную мегеру.
Воображение: (глядя снизу вверх хитрыми-хитрыми глазами) Как будто о графе Монсоро и его жене и сказать больше нечего.
Автор: (энергично отмахиваясь руками) Не было у графа никакой жены, только приживалка-потаскушка. И нечего на меня смотреть такими вот глазами…
Воображение: (уныло свешивая уши и хвост) Значит, про похищение Дианы графом Монсоро ты в подробностях рассказывать читателям и вовсе не собираешься… ну ладно… пойду, спрячусь куда-нибудь подальше…
Автор: (раскрыв рот и выпучив глаза) Похищение???… э-э-э… э э-э-эй!!!
Воображение: (приподняв одно ухо) Ну да, такую славную историю с похищением баронской дочки и всем остальным, что за этим последовало.
Историю подкожную, написанную нервами и кровью героев, которая очень мало соответствует запросам массового читателя, воспитанного на карамельно-леденцовой любви-любви.
Дюма преподнёс читателю эту сладенькую любовь-любовь, ибо плачено ему было золотом, а настоящую историю загнал-заколотил в прочные сюжетные рамки, хотя и оттуда она заметна невооружённым глазом.
И в сюжете достаточно мест, где она, прорывая столь щедро оплаченную ткань повествования, выходит на поверхность.
Такие вот самопроизвольные авторские гейзеры. Читатели их видят, но в упор не замечают, потому что опытный рассказчик Дюма намеренно уводит их внимание в нужное, золотом оплаченное русло.
Автор: (дёргая веком) Ах ты змеище… знаешь, на какой крюк меня подцепить за нижнее левое ребро.
Воображение: (самодовольно) Да так, что не сдёрнуться тебе. Никак.
Ну, давай историю с похищением ты расскажешь читателю позже, ибо в сюжет она вписывается как нельзя лучше и многое объясняет, а мне в качестве компенсации за недавнее капризное дрыганье ногами расскажи-ка историю, которая является прямым следствием первой, в которой равнодушная жена влюбляется в собственного мужа.
Автор: (покорно опустив глаза в пол) Действие первое: Париж, вечер дня, когда госпожу де Монсоро должны были представить королеве-матери. Диана, полностью одетая, сидит перед зеркалом. Открывается дверь, входит Монсоро.
Монсоро: (напевает) Тра-а-авка, цветы-незабудки, ма-а-ама печёт пирожки… здравствуйте, жена!
Воображение: (похрюкивая от удовольствия) Ну-ну… Басов со своим: «Я не выл, я подвывал от одиночества» — был хорош неописуемо, а уж убедителен — втрое больше, чем хорош.
Так что давай-ка, не ленись, вытащи на свет божий кусочек подлинной истории, в которой Чудовище вовсе не такое уж и чудовище.
Автор: Для начала условимся, что наша героиня не прекрасный, как сама любовь, слепленный за деньги на потребу массовому читателю гомункул, а вполне живой человек.
И день приёма во дворце это как раз тот самый момент, когда брошенная прекрасным, но дрищеватым столичным принцем с недозамашками освободителя на милость Чудовищу, наша героиня в страшном замке, конечно, плачет-рыдает, закрыв лицо руками, но уже поглядывает на Чудовище сквозь пальцы одним глазом. И у неё есть к этому все основания.
До Красавицы дошло, наконец, что никто не собирается на неё с разбегу кидаться, и она должна бы оценить, задним числом, деликатность и заботу Чудовища о своей персоне.
После блестящего провала Великой Миссии её прекрасного столичного ухажёра, когда последний, умыв руки, улепетнул, разборок с законным мужем Красавица должна была ожидать с трепетом и ужасом.
Но разборок, как мы можем предположить, не последовало, и в душе у девицы должна бы зародиться некая благодарность за хорошее к себе отношение в ответ на всё её враньё, как у любого нравственно здорового человека.
А благодарность, нужно сказать, это весьма прочная основа для развития нормальных отношений.
Так же играет свою роль смена статусности нашей героини: вот она, какая-то скромная провинциалочка де Меридор, которых в тех провинциях торгуют за пять копеек пучок, и то в базарный день — уже придворная дама. Она надёжно защищена, как ей и было обещано, и при таком муже ничья жадная лапа не потянется к графине де Монсоро… разве что графиня сама этого захочет.
И радость отца за такие успехи любимого дитяти ей, любящей дочери, должна быть весьма приятна, что увеличивало её благодарность мужу, пусть и не так сильно, как ему того бы хотелось.
Если есть в мире невинная девушка, которую не порадует перспектива попасть в королевский дворец и все связанные с этим событием приготовления, платье для приёма, например, то это в какой-нибудь другой истории.
Не думаю, что Диане было пофиг, в чём показаться на глаза королю и королеве-матери, а Монсоро, для которого жена была радостью, гордостью и светом очей, я думаю, развернулся вовсю и одел жену как подобает.
Воображение: (подперев ладонью щёку) Складно излагаешь… тебе бы книжки писать. А платье должно быть в первую очередь с изюминой, как по мне.
Автор: Ага. С изюминой. Конечно-конечно. И вот, на волне всех этих приятных событий, повлекших небольшие внутренние сдвиги и переоценку ценностей, наша дева, нарядившись, наводит последние штрихи перед зеркалом. Входит Чудовище, и дева вздрагивает, но больше по привычке; любопытство уже пересилило боязнь, и она исподтишка изучает своего мужа.
Муж на этот раз вовсе не оригинален — он держит в руках букетик цветов, которые нужно приколоть к платью.
Воображение: А почему муж? Почему этого не сделала, например, горничная?
Автор: Потому что Дюма говорит об этом прямым текстом; Бюсси неимоверно страдал и порывался убить того, «…кто приколол к её белому платью эти цветы». Не думаю, что у Бюсси были столь серьёзные претензии к горничной.
Воображение: Убедила, да. К тому же, это очень интимный момент в отношениях супругов — приколоть цветы к платью.
Автор: Момент впервые разделённого доверия, я полагаю, и это важно.
Если бы Монсоро относился к Диане, как к игрушке, и наряжал её, как куклу — похвастаться, думаю, он бы вовсе не заморачивался, и зная, какую неприязнь питает к нему жена, на глаза бы ей не лез, ситуацию не напрягал, ибо был умён.
Думаю, что к роскошному наряду Дианы цветы бы приколола горничная, и Дюма не стал бы упоминать этот малозначительный факт вовсе.
Монсоро же, в отличии от взбалмошного столичного красавчика, ловил каждый вдох и выдох своей жёнушки, каждый жест подстерегал и подкарауливал. И ему было понятно, что лёд ещё не тронулся, но какие-то сдвиги есть.
Он приносит жене цветы, стоит за спиной графини, любуясь её красотой в зеркале, и при этом чутко улавливая ноздрями воздух; очевидно и странно, что графиня вовсе не намерена закатываться в истерике.
От такого сюжетного поворота граф немного растерян и даже смущён: жёнушка не взмётывается вверх, как сайгак, при его появлении, а даже как бы ждёт мужа с его букетом.
Воображение: (слюнявя палец, листает роман) Н-да, ага: «… долговязый скелет с бледным, как у покойника лицом…» Долговязый скелет бывает очень даже ничего, особенно ежели он с харизмой…
Автор: (хихикая) «Шапка пошла к бабке»!
А рекомендация неумного, истерично-визгливого себялюбца — графа де Бюсси весьма недорого стоит. Как и его рассуждения о распределении внимания на один, отдельно взятый квадратный метр вощёного дворцового паркета.
Диана упорно не замечала блистательного графа де Бюсси, как и ейный муж — подумать только. После всех своих вывертов Бюсси ни на что рассчитывать не мог, но его претензии к графине хотя бы имеют под собой какую-то основу, но его же претензии к графу Монсоро — это нечто. Он тоже делал вид, что красавца де Бюсси — шишку и величину во Вселенной — не замечает. Спрошу просто: А должен был? Отвечу ещё проще: Ему тот граф де Бюсси и в хуй не тарахтел. От слова «совсем».
Воображение: Фи, милочка, как грубо… но по сути верно, таки да — не тарахтел.
Ну, и когда ты нарастишь на эти косточки мясца? Когда история о цветах для графини сделает первый вдох и откроет глаза?
Автор: (сосредоточенно набирая текст) Как только я разделаюсь с лупоглазым гомункулом по имени Диана, детищем Дюма-отца.
Воображение: (потирая лапки) Чем бы дитя ни тешилось…
