Кошачья лихорадка

Был бы у меня такой кот, я б может и не женился бы никогда.

— Я скажу тебе так, — раздражённый голос Артура неприятно режет чувствительные уши. — Дальше тянуть некуда. По ощущениям он лежит на каком-то кожаном диване, наверное, на тот самом, который он изначально заметил в углу кабинета. Открывать глаза совершенно не хочется, к тому же сил на это, казалось бы, простое действия, нет. Кёркленд продолжает с кем-то упоённо ругаться по телефону, кажется, ещё немного, и он окончательно перейдёт на нецензурную лексику, несвойственную джентльменам. Интересно было бы послушать, неконтролируемая дрожь внезапно накатывает волной на всё тело, заставляя его плотнее сжать зубы. Что за чёрт вообще происходит? — В том то и дело, я не знаю, что происходит. Наверное, если бы знал, то не звонил бы тебе сейчас! — по внезапной тени, становится ясно, что Англия замирает прямо над ним. — Меньше суток, Альфред, — точно, с кем же ещё он может так разговаривать, только с этим идиотом. Похоже, он всё же морщится, потому что голос над ним внезапно обрывается, а затем отрывисто кидает. — Я перезвоню. Иван открывать глаза категорически не хочет. Нет, он, конечно, прекрасно знал, что актёр из него посредственный, но не рассекречивать же его за пятнадцать секунд. Это ведь даже нечестно. Однако Артуру, похоже, плевать на честность, он опускается рядом с ним на край дивана, хотя места тут и так не особо много, а после кладёт ладонь на бедро. Так, он явно заинтересован. Что такого может произойти, чтобы британец, ранее воротивший нос от одного его появления, внезапно добровольно пошёл на тактильный контакт. Неужели он действительно при смерти? Это было бы даже интересно, если бы не так прискорбно. Хотя, если уж удариться в размышления, то государство без него не развалится. Права олицетворения, или как они там правильно обзываются, перейдут к экс-Пруссии, так как тот уже практически восемьдесят лет носит статус русского человека. Поэтому он даже спокоен, впрочем, оставлять на Гилберта Федерацию несколько опасно, в первую очередь для остальных государств. — Ты очнулся. — Тебе показалось, — мгновенно парирует Россия, даже не открывая глаз, однако по вмиг потяжелевшей атмосфере вокруг становится ясно, что англичанин шутить не намерен. — Твоё скверное настроение меня разочаровывает, а когда я разочаровываюсь, то имею привычку переходить на чёрный юмор. — Бр-р-рагинский, — раздражённо шипит Кёркленд, и на миг кажется, что роль кота ему пошла бы намного больше. — Температура твоего тела под 39°, а пульс 210 ударов в минуту, поэтому я не намерен с тобой шутить. А теперь открой глаза и скажи, какого цвета мои глаза. — Да ты явно шутишь, — он недоволен, но, всё же превозмогая себя, распахивает глаза, пытаясь сфокусироваться на лице англичанина, которое внезапно оказывается слишком близко. — Ар-ртур, — ошеломленно тянет Иван, не в силах поверить своим глазам. — Они блекло-зеленые. — Паршиво, — хмуро изрекает Англия, поднимаясь на ноги, задумчиво отходя в сторону, чтобы скрестить руки за спиной и подойти к окну. Будь он в настроении, то обязательно пошутил бы на эту тему, но ситуация как-то не располагает. — Ты встречался с каким-либо магом помимо меня? — Норвегия, — скрывать не имеет смысл, к тому же он изначально не собирался этого делать. Однако по напряжённой спине собеседника становится ясно, что промолчать было бы одновременно лучшей и худшей его идеей. Кабинет погружается в тишину. Она неотвратимо и резко падает на них, словно стремясь похоронить их заживо. Россия осторожно принимает вертикальное положение, оглядываясь. Все предметы, ранее выглядящие яркими пятнами, внезапно поблекли на несколько тонов. Неприятно, да, но не смертельно, впрочем, ничего хорошего в этом тоже не наблюдается. К тому же нетрудно понять по реакции Англии, на данный момент происходит нечто совершенно отвратительное. Прекрасно. Нет, действительно прекрасно, такими темпами ему действительно придётся передать бразды правления Гилберту, вот тот обрадуется. Иван недовольно морщится, поглядывая на британца, погрузившегося в какие-то свои раздумья. Злость и желание убить его на месте, чтоб меньше мучиться, никуда не пропали, однако явно притупились, давая небольшую отсрочку. Пусть пока существует, мудак этот магический. — Он применял к тебе магию? — тишина. — Хорошо, перефразирую, он проводил диагностику? — Нечто такое было. — Магическая диагностика — это и есть вмешательство, правда в меньших масштабах, но всё же, — Кёркленд разворачивается к нему лицом, устало потирая виски. — Моя магия вступила с его в борьбу, и судя по результату, выиграла. — То есть… — То есть помимо изменения фенотипа, начал стремительно меняться твой генотип, — поясняет Англия, кося взгляд на рукописную книгу, продолжавшую лежать на том самом месте, куда её так небрежно кинули. — И я без понятия, как это обратить вспять.

***

Белоруссия честно пытается удержать себя от картинного действия «лицо-рука», но получается у неё это настолько плохо, что она уже около минуты сидит в этой позе, даже не собираясь её менять. Впрочем, тот, кому изначально был предназначен этот жест, со спокойной душой его игнорировал, не забывая при этом картинно закатывать глаза и хвататься за сердце. Если честно, прожив около трёх суток с этим индивидом, она может заявить, что её братик, несмотря на все слухи, имеет просто ангельское терпение. Потому что выдерживать экс-Пруссию по программе 24/7/365 (366) может лишь он, и заодно именно ему стоит установить памятник при жизни. Впрочем, памятник он заслужил ещё после того раз, как Джонс случайно опрокинул шкаф с советским сервизом, а Брагинский в ответ лишь мило улыбнулся и дал ему веник с совком, чтобы он всё за собой убрал. Никакого мата и даже крана задействовано не было, лишь холодная ярость и добродушная улыбка, от которой бросает в дрожь. — Я тебя ненавижу, — искренне произносит она, наконец, взглянув на Байльшмидта, который внезапно останавливается, чуть не споткнувшись о развалившегося посередине кухни кота. Слышится ироничный хмык. — И тебя я тоже ненавижу. — После пяти сломанных пальцев на каждой руке больше двадцати раз, я уверенно могу заявить, что твоя ненависть почти безобидна, — самодовольно кивает Феликс, прежде чем сделать глоток чая, закусив всё это сушкой, нагло стащенной из блюдца. — Хотя беднягу Литву жаль, он-то с тобой ещё как-то живёт. — Будто его кто-то заставлял, — демонстративно складывая руки на груди и отворачиваясь в сторону, бросает девушка, впрочем, по всей её позе можно сразу сказать, что та обижена, причём достаточно сильно. Гилберт демонстративно смотрит на поляка, тот не менее демонстративно смотрит в его сторону. Через пару секунд оба практически синхронно поворачивают головы в сторону игнорирующей их Наташе. Прусс делает неясные движения руками, Феликс с неохотой соглашается, и вот они выбрасывают разные знаки. Слышится практически бесшумный шепот Лукашевича, который сквозь сжатые зубы пытается не заматериться. Это ведь нужно уметь против ножниц выпустить бумагу, а. Под самодовольный взгляд тёмно-красных глаз, он демонстративно отставляет от себя наполовину пустую чашку, а затем придаёт лицу самое доброжелательное выражение. Доброжелательность и Феликс явно в комплекте не шли, потому что это смотрится крайне зловеще, но за попытку ему, впрочем, можно дать три из десяти, да. — Зато ты готовишь вкусно, и с тобой интереснее разговаривать, — берёт слово поляк, пытаясь исправить ситуацию. — К тому же красавица, — довольно кивает головой, смотря на прусса взглядом: «ну что, доволен?». Тот незамедлительно показывает ему большой палец. — А готовлю лучше, чем Оля? — внезапно интересуется Арловская, резко разворачиваясь к ним всем телом, отчего Гилберт еле как успевает убрать свои конечности за спину и сделать шаг назад, вновь чуть не напоровшись на кота. И тут Лукашевич задумывается, серьёзно так, основательно. Кажется, Байльшмидт вновь готов отправиться к Древней Германии, лишь бы не находиться на этой сцене избиения младенца. Арловская вновь мрачнеет, Феликс вспоминает, какие большие преимущества имеет старшая сестра Белоруссии, а затем неожиданно произносит: — Определённо ты лучше. За его спиной Гилберт внезапно вспоминает всех древних Богов, да и вообще всё, чему когда-либо поклонялся или во что верил, а потом внезапно осознаёт истинную цель их встречи, и вновь демонстративно прикладывает руку к сердцу. Честно, пруссу в свободное время стоило бы поступить на театральный кружок и практиковать своё мастерство там, смотри, так за полгода добрался бы и до Большого Театра в Москве, а там уже гастроли сначала по всей территории России, а после и за границу мог бы податься. Потому что мир действительно теряет такого талантливого человека в жанре драмы и трагедии, что аж немного жаль становится. Похоже, о своём прекрасном таланте Байльшмидт знал не понаслышке и пользовался им без зазрения совести. В общем, жал все возможные соки. — Да что с тобой не так? — уже не выдерживает поляк, который, если честно, забежал лишь на чашку бесплатного чая и, возможно, полноценного ужина, но вместо этого вынужден слушать стенания немца вместе с белоруской. — Вестей от Брагинского нет уже три дня, — спешно повторяет Гилберт. — Когда я могу объявить себя новым олицетворением этой страны? — Он просто волнуется, — поясняет Арловская, задумчиво примеряя сушку на безымянный палец, разглядывая со стороны. Мысленно Феликс жалеет Литву, на самом деле же не менее заинтересовано смотрит на этот же палец и думает, что обручальное кольцо там бы смотрелось неплохо. — Она не даёт мне выпить, — обвинительно тыкая в сторону девушки, причитает Байльшмидт, ища в поляке поддержку. Лукашевич грозно смотрит уже на Наташу. Не давать выпить мужчине — это гиблое дело, да, и не справедливое! Белоруссия угрюмо впивается в него взглядом в ответ, словно ожидая каких-либо слов. Если честно, он мгновенно исправляет своё мнение об алкоголе, и сочувственно разворачивается, хлопая прусса по предплечью, как бы говоря, что сочувствует, но здесь он бессилен. Байльшмидт страдальчески кивает, кажется, проникаясь всей безнадёжной ситуацией окончательно, а затем расцветает, словно, как минимум, вспомнил о какой-то там дальней заначке. — Нет-нет-нет, стоп, речь шла о Брагинском. Здесь происходит какой-то пиздец, а вы, — Гилберт размахивает руками, выразительно уставившись на стол, — вы чай пьёте. Да хоть ты, Арловская, должна была поднять тревогу раньше меня. Я типа один тут такой заинтересованный или где? — Не ругайся при леди, — задирая хорошенький носик, веско произносит Наталья, прежде чем принять вид, словно сейчас будет объяснять простую истину какому-то идиоту. — Братик самостоятельная личность, я уверена в его силах, к тому же, если бы у него были проблемы, то его семья узнала бы об этом первой. У нас непринято держать всё в себе, как, к примеру, делают это немцы, — шпилька в его сторону. — Впрочем, речь не об этом. Твоё беспокойство, хм-м, ненормально. — Ты только что-то витиевато обозвала меня сумасшедшим? — невыразительно интересуется прусс, кажется, немного выпадая в осадок. — Я такое не говорила, — Наташа внезапно поддаётся вперёд, устраивая голову на сцепленных пальцах, смотря на него настолько хищным взглядом, что, кажется, его сегодня съедят вместо ужина. — Лишь намекнула, что твоё беспокойство лишь симптом чего-то большего. Раздаётся кашель, Феликс старательно отплёвывается от чая, с силой ударяя себя в грудь, чтобы подавить откровенный ржач. Экс-Пруссия по прежнему не вдупляет, хоть и очень старается, серьёзно. Наташа закатывает глаза, Лукашевич кашляет более громко, наверное, собирается выплевать из себя лёгкое. Он уже несколько раздражён, ну туп немного в неясных намёках, когда те совершенно не касаются темы разговора, что поделать. Могли бы и сказать ему прямым текстом, что ли, а не ржать, тоже, блин, родственники, сразу видно. — Она имеет в виду, что ты тотально втюрился в Янька, ха-ха-ха, — всё же выдавливает из себя поляк почти на ультразвуке, прежде чем вновь ударится в непрерывный ржач, плавно перерастающий в истеричную икоту. — Вот же грёбанные Ромео и Джульетта, благо, что бывшие, а то Брагинский бы тебя за такое прирыл где-то по-тихому и даже цветочки бы не принёс. Чёрт, я не могу, чудеса случаются всё же.  — Да ну нет, — несколько неуверенно возражает Гилберт, прежде чем задуматься, а после более уверенно повторить. — Ну, нет. Не смешно, Арловская. Я ведь знал, что тебе вредно общаться с Венгрией, вы там теперь вдвоём этим промышляете что ли? Как можно видеть любовь, где её нет? — Там, где она есть и её не признают? — несколько весело парирует его Наташа, поднимаясь на ноги, чтобы вытереть тряпкой стол, который благодаря поляку теперь блистает от выплёванного чая. — Перестань, мы тебя даже бить не собираемся. На этом моменте хочется сказать: «спасибо, успокоили», но он сдерживает себя из последних сил, потому что если возразить Белоруссии во время её вдохновлённой речи, то бить уже будут за то, что «нельзя прерывать леди, бла-бла-бла». — … это сделает Ванюша, когда узнает. — И это ни черта не успокаивает! Арловская хмыкает, продолжая безмолвно наблюдать за перепалкой уже между поляком и пруссом на эту тему. Первый явно желал больше зрелища и тем для обсуждения, поэтому тщательно допытывается, в какой именно момент Гилберт понял, что начал испытывать доброе и светлое по отношению к русскому. Белоруссия улыбается уже куда более незаметнее, слыша, как Байльшмидт порывается нецензурно выругаться, но запинается на полуслове, потому что помнит о её нахождение в помещение, наверное, практически за восемьдесят лет, он, если не начал восприниматься ими как член семьи, то, как вполне близкий друг уж точно. Она переводит задумчивый взгляд в окно, пытаясь скрыть внезапную тревогу. Иван и раньше пропадал на неопределённо время, но постоянно возвращался. И она была уверена, что это один из тех самых разов, но почему-то сомнения немца неприятно задели нечто внутри неё.

***

Альфред относится к магии с неким скепсисом. Об этом известно практически каждому и не понаслышке. Несмотря на всю любовь американца к комиксам про супергероев и их внезапным способностям, к настоящему колдовству в реальном мире он относится несколько предвзято. Данный феномен не является его игровым полем, на котором он мог бы развернуться всласть, нет, он пытался, серьёзно. Когда-то давно, когда казалось, что весь мир преклоняет перед ним колени, веря в его могущество практически во всех сферах, он самонадеянно попытался изучить азы. Впрочем, жёстко прогорел с самого начала. На память о том моменте ему остался шрам на левой руке, тянущийся от локтя до кисти и постоянная памятка о том, что все магические штучки прерогатива Артура и лучше туда не лезть. К тому же он вполне неплохо наслаждается действующим своим положением, и менять ничего не собирается. Каким боком он оказывается в непролазном лесу где-то на востоке в штате Теннесси, сказать несложно. Фактически, его чуть ли не носом ткнули в какие-то там координаты и таинственно поведали, что вот тут, да-да, тут, в этот самом лесу проживает одинокая женщина, потомок коренных индейцев, вот она может помочь тебе с твоей проблемой. Альфред хмурился, негодовал, уточнял, сомневался, не желал куда-то вообще ехать, но, в конце концов, оказался в высоких кожаных сапогах по колено с весёлой ярко-жёлтой кепкой на голове и в чёрных очках на окраине леса. Нужно отметить, что Джонс не любит природу века с девятнадцатого, природа отвечает ему тем же, у них идеальная гармония в этом плане… была. Хорошо, герой он или нет? Герой, конечно, поэтому сжимая в одной руке телефон, в другой бутылку с водой, направляется по указанному маршруту. Домик находится действительно быстро. Он даже не успевает проклясть насекомых, ветки и всё вокруг, прежде чем доходит до него. Если честно, картина, словно в сказке. Одноэтажное деревянное строение около какого-то старого дерева с тяжёлой кроной, спускающейся чуть ли не до земли. Рядом же находится небольшой огород, пара милых клумб и какие-то мелкие построения, он не уверен, зачем они. Калитка поддаётся легко и без скрипа, Альфред ступает на уложенную камнем дорогу, оглядываясь по сторонам. Что-то это ему напоминает, ах, да, пресловутые фильмы ужасов. Сейчас он зайдёт в дом и увидит какой-нибудь труп, свисающий с потолка или же мёртвые тела, или убийцу, или маньяка, в общем, что-то ужасающее точно увидит. Сжать телефон уже не кажется столь успокаивающей затеей, и он подбадривает себя лишь тем, что Брагинский этого стоит, наверное. Дверь поддаётся так же бесшумно, и он действительно ожидает море трупов и крови, но нет. Буквально с порога небольшое уютное помещение с чистыми окнами. Странно. Альфред медленно входит внутрь, с неохотой отходит от входа и слышит, как дверь за спиной с грохотом закрывается. Ага, он знал, что где-то здесь есть подвох! Нечто подобное воспринимается уже не как «страшно-ужасно-изыди-изыди-изыди», а как «я знал, что тут не всё так идеально, это же было очевидно!». — Проходи далее, чего стоишь посередине комнаты? — раздаётся вполне звонкий голос, заставляющий его неестественно дрогнуть и завертеться вокруг своей оси. — Я в следующем помещении, пошевеливайся. — А как… — Я увидела тебя в окне, — следует простой ответ без какой-либо мистики, он даже слегка разочаровывается. А после входит в следующее помещение и понимает, что все окна, находящиеся здесь, смотрят совершенно в противоположную сторону от дороги, по которой он шёл. Хотел мистику? Пожалуйста. Впрочем, его привлекает даже не это. Да, эту всевидящую индейку он представлял примерно так. Краснокожая женщина лет за сорок с глубокими морщинами на лбу и вокруг рта, с густыми чёрными волосами, собранными в незамысловатую косу и одетую в какое-то ярко-оранжевое платье с ручным орнаментом. Словно время за дверьми идёт, а она здесь совершенно не меняется. Джонс, не дождавшись разрешения, присаживается на низкую скамейку напротив хозяйки, думая, как бы поделикатней подойти к теме разговора. Как ему утверждали, в лоб с ней разговаривать нельзя, иначе выгонит и не пустит назад, так-то. — Пришёл ты не для себя просить, а убирать последствия чужих ошибок, — внезапно произносит эта леди. Альфред некультурно открывает рот, значит, ему в лоб нельзя, а ей можно! — Говорят, что колдун их совершил, сильный, но самонадеянный. А мальчик то красивый, да, говорят-говорят. — Простите, а кто говорит? — не смог не поинтересоваться Джонс. Нет, ну когда у него будет ещё подобная возможность? Артур чем-то подобным не промышляет, у него как-то всё более скромно, покидал там пару корешков в котёл, пробормотал что-то себе под нос и вуаля, готово. — Духи говорят! — недовольно взмахнув рукой, отзывается индейца, что ему сразу становится ясно, лучше не лезть, пока не спросят, а то такими темпами ему здесь на память подарят неплохой такой фингал. — Хороший мальчик, правда, несчастный, — вновь бубнёж себе под нос. — И заклятие на нём стало быстрее действовать, чушь-чушь-чушь. Вы, — палец бесцеремонно тыкается в его сторону, — у вас осталось меньше семи дней, если вы хотите обратить то, что натворили. — А как это сделать? — наводяще спрашивает Альфред, стараясь незаметно уклониться в сторону, но палец неизменно уклоняется вместе с ним, поэтому он замирает, смиряясь со своей судьбой. В конечном итоге, он видел подобный фильм, сейчас ему должны дать смутные наводки, что-то типа «ищи там, где правда скрыта ложью, а солнце танцует танго с месяцем», ну, или что-то подобное точно. — Хм-м-м, нужно найти того… — женщина хмурится. Америка поддаётся вперёд, когда чувствует, что в его грудь больше ничего не упирается. — Того? — Того, кто послужил изначальным источником идеи, — наконец изрекает она, устало откидываясь на спинку стула, укладывая руки в замок на столе. Джонс задумчиво кивает, затем снова кивает, но явно не понимает. — А теперь для тупых. — Колдун твой, действовал не по наитию, его кто-то надоумил, — несколько раздражённо поясняет она, прежде чем внезапно вскочить с места и направиться к шкафу, возвращаясь оттуда с мешком. — Нужно найти того, кто послужил изначальным источником идеи. — Предположим, что делать дальше? — кажется, он теряет терпение, а, нет, не кажется. Америка делает бесшумный вдох, потом выдох, следом вновь вдох. Теперь он, наверное, понимает, каково это, когда кто-то вытягивает из него информацию по одному слову. Крайне раздражает, нужно отметить. Ответом ему служит стук камней, опрокинутых из мешка на стол. Женщина проводит по ним рукой, равномерно распределяя по поверхности, а после задумчиво вглядывается в каждый. Джонс, прочувствовав всю значимость ситуации, тоже вглядывается, но видит лишь вполне красивые и даже местами отшлифованные камни, ничего более. Не понять ему всю суть этого полезного дела. Так они сидят ещё около двух минут. Он даже мысленно прикидывает, если он сейчас достанет телефон и начнёт играть в недавно скаченную игру, она ему что-то скажет или сразу выгонит отсюда? Словно услышав его мысли, женщина внезапно дёргается, принимая вертикальное положение. — Можешь даже не рассчитывать на ответные чувства, — изрекает она, щурясь. Джонс подавляет недоумение, театрально выгибая брови. — Мальчик этот хороший, но не для тебя. И не для дружка твоего, так ему и скажи. Так, интересно. Ладно, он. Кого эта «видящая» успела записать ему в друзья? Неужели, Артура? Очень смешно, ха. Симпатия англичанина к русскому столь же эфемерна, как, хм, он даже не может придумать более невероятную вещь, чем эта. В общем, он, скорее, бросит своё задрачивание в игры и гонки на мотоцикле, чем Англия внезапно воспылает романтическими чувствами к чёрствому России. К тому же, они отклоняются от темы. Нужно признать, попытка у неё была хорошая, но не действенная. Это обычно прерогатива Альфреда внезапно сменять темы, поэтому он в этих делах мастер. — С мальчиком, — вот Брагинский удивится, если узнает, как его здесь обзывают, — я разберусь самостоятельно, не стоит волноваться, — и улыбочка, самая лучшая из его арсенала. — Думаю, нам стоит вернуться к первоначальной теме. Как действовать дальше, после того, как мы найдём того, кто подал идею. — Говорят, заклятие сможет снять только колдун, — дамочка собирает камни, прежде чем разложить их уже по-другому. — Самонадеянный он, да, но сильный. Сильнее меня, говорят, и они его боятся. Сильно боятся, древний очень, — она внезапно замолкает, а затем устало трёт лоб большим и указательным пальцем, разглядывая морщины. — Древний и самонадеянный, опасное сочетание. Нет, я не скажу, не видят. — Простите? — он сама учтивость, да. Арти бы им гордился, если бы смог видеть то, что происходит. — Не видят, и я не вижу, — путано повторяют ему в ответ, прежде чем посмотреть в упор. — Ищи того, кто это начал, колдун должен знать выход. Он его знает. — Если бы он знал, то меня бы здесь не было, — как бы между прочим произносит Джонс, впрочем, его уже не слушают. Камни быстро занимают своё место в мешочке, а женщина демонстративно поднимается, указывая рукой в сторону выхода. — Вы не можете меня выставить просто так, сами же сказали, мальчик хороший, а времени мало, мы можем не успеть. — Вы успеете, — уверенно отзывается она, а затем бесшумно закрывает перед его носом дверь. Неприятно. Альфред фыркает, он так и думал, что ничего нормального ему не скажут. Джонс делает пару шагов вдоль дороги до калитки, прежде чем резко развернуться на пятках и прокричать во всё горло, поддавшись какому-то детскому порыву, которого в нём было хоть отбавляй: — Вы не знаете, не потому что не видите или слышите, а потому что не способны на это! — американец вскидывается, замечая в окне чёрный силуэт. — Выставить себя кем-то легко, доказать то, что вы тот, кто есть — сложнее! А затем сплёвывает куда-то в сторону, а после покидает неприятный лес той же дорогой, которой и шёл. Отвратительное настроение, лишь зря потратил практически час своего времени. Впрочем, в чём-то эта женщина действительно была права. По прогнозу Кёркленда, им не так много остаётся до завершения заклинания. И это ещё паршивее, чем всё остальное.

***

— Признаться, когда мы прощались, я думал, что не свидимся, как минимум, месяц, — Скотт курит толстую коричневую сигару, при каждом своём слове выпуская изо рта густой дым, словно его первоначальная цель наполнить им всю комнату, а не получить удовольствие от процесса. — И от понимания этого, я, едва сдерживая слёзы, решил покинуть Лондон, — да, глаза у него действительно красные, но далеко не от пролитых горьких слёз, шотландская гадина. — Но вот мы встретились вновь, и моё сердце трепещет. — Он всегда такой? — Брагинский скептически осматривает Шотландию, который внезапно ему улыбается. Настолько открытой и доброй улыбкой, что он невольно дёргает хвостом, умещая тот на коленях англичанина, ибо самое дорогое практически. — Обдолбанный? — интересуется Кёркленд, сверля взглядом мех, прежде чем аккуратно провести по нему рукой. Да-а, наслаждение и великий соблазн, прав был француз. — Я удивлён, что те дни, когда ты был в особняке, он лишь единожды напился. — Ничего ты не понимаешь, — оскорбляется Скотт, демонстративно отворачивая от него голову, вновь взглянув на русского. — А ты всё такой же милашка, правда глаза у тебя стали какие-то более дикие. — С этим мы к тебе и пришли, — предупреждающе сжав хвост Ивана, произносит Кёркленд. Сжимает он, конечно, не сильно, скорее, придавливает, отдёргивая Россию от активных действий. Как-то не особо хочется смотреть, как набивают рожу шотландцу. — Ты ведь тоже магичешь. — Я завязал, — отмахивается тот, делая затяжку, выпуская дым в сторону брата, весело щурясь. Англия кашляет, пытаясь одной рукой отмахнуться от серой пелены перед глазами. — Лучше бы ты с ЛСД завязал, придурок. — И я завязал, — возмущённо вскидывается Скотт, смотря на него с искренним негодованием. — Правда с опиумом не получается. Мне нравятся эти сигареты, они такие, м-м-м, сладкие. Ты и сам курил опиум, мистер Правильность. — Я завязал, — сквозь зубы шипит англичанин, резко поднимаясь на ноги, выдёргивая сигарету из зуб Скотта, туша её о столешницу. И прежде чем обиженный шотландец начинает вопит, залепляет ему хлёсткую пощёчину. — Ты нужен нам вменяемый. И пока я, главенствующая страна Соединённого Королевства, нахожусь с тобой в одном помещение, будь добр, веди себя прилично. — Ты нарываешься, медведь, — Шотландия щурится, прежде чем принять холодно отстранённый вид. Нужно сказать, что Россию впечатляет это преображение. Он достаточно плохо общается с этим парнем вообще, но о его военных подвигах слышал немало. — Советую запомнить: один твой неправильный шаг лишает тебя не только власти, но и головы. Тиранов обычно устраняют без лишнего шума и спешки, помни это. — Я запомню. — Вот и ладушки, — и вновь широко улыбается, обращая уже к Брагинскому, который решает не лезть в разборки родственников. Н-да, он многого не знал об их семейном укладе, а здесь такие страсти разгораются. — Поскольку ты такой милашка, то я допущу Артура до своих архивов. Копайся на здоровье, червяк. Англия от удивления даже забывает о своём скверном настроение и об угрозах в его сторону. Помнится, Шотландия до этого момента очень ревностно относился к своей библиотеке. Она у него не большая, но чересчур ценная. В ней хранится до десяти книг по светлой магии, а также около тридцати двух книг по тёмному искусству, одиннадцать из которых написаны от руки, и сколько им лет даже страшно помыслить. Впрочем, неудивительно. Мало кто знает, но в своё время Скотт Кёркленд являлся сильнейшим тёмным магом с уклоном в такое страшное ответвление, как некромантия и проклятия. Да что уж там говорить, он был на короткой ноге со Святой Инквизицией, которая в тот момент была на пике своей власти. Сложно сказать, сколько раз рыжеволосого шотландца порывались отправить на костёр, повесить или четвертовать, не счесть. Однако священные служители до трясучки боялись его брата, и, если честно, было за что, поэтому ни одна из их угроз не была воплощена в жизнь. Видимо заметив какую-то неестественную паузу, Скотт криво усмехается, а после снимает с шеи кулон в форме перевёрнутого треугольника, вручая младшему брату, как бы говоря, чтобы тот шёл с глаз долой. Россия хмыкает, нарушая игру в гляделки и первый поднимается с места, настаивая на том, чтобы они поспешили. Да, у Брагинского здесь всё просто: есть архив? значит, его нужно исследовать. А у Артура здесь, между прочим, вопрос доверия решается.

***

Время неуклонно идёт к трём ночи. Иван лениво листает старую книгу, практически не вглядываясь в картинки, сделанные каким-то кривым художником, который, наверное, гнался за тщетными попытками сделать пострашнее, да по нагляднее. Широко зевая, обнажая все свои тридцать зубов, он пытается поудобней облокотиться о спинку шотландца, который уже седьмую минуту зависает над каким-то тёмно-фиолетовым фолиантом, не спеша упускать тот из рук. Он без особых мыслей обвивает кончиком хвоста запястье Скотта, которое тот не двигает в сторону ни на миллиметр. Не сказать, что этот парень его чем-то задел или вдохновил. Самонадеянный, не знающий границ общения, человек, которого, к тому же, бросает из крайности в крайность. В два раза ухудшенная версия Джонса, которая не стремится к всеобщему благу и, вообще, скептически относится к помощи людям в общем. Ладно, забудьте, он ему явно симпатизирует. Словно услышав его заключение, старший из Кёркленд внезапно поднимается на ноги, на секунду лишая его точки опоры, а затем обходит по кругу, чтобы улечься на пол. Иван недовольно следит за его перемещениями, замирая статуей самому себе лишь в тот момент, когда наглый до предела Скотт укладывает свою голову с непослушными кудрями ему на колени, а затем вновь открывает книгу, продолжая чтение. Он недовольно хмурится, а затем, поддавшись какому-то неясному порыву, проводит ладонью по волосам Шотландии, пропуская те сквозь пальцы. Сейчас они выглядят блекло-блекло рыжими, словно их пытались обесцветить, но не смогли. Неприятное дополнение к его зрению, крайне неприятно. Острота не заменит краски, раз уж на то пошло. Наверное, они бы продолжали наслаждаться спокойствием рядом друг с другом, если бы не внезапные ликования англичанина. — Кажется, я нашёл! Нашёл! — Артур спешит через ряды книг, лишь окидывая их композицию неясным взглядом, прежде чем упасть рядом, примостившись к боку русского, открывая книгу на нужной странице. — Здесь описано всё точно так же, как и у меня, лишь за небольшим исключением. Скотт недовольно фырчит, откладывая свой фолиант в сторону, переваливаясь на левый локоть, чтобы лучше видеть записи, хоть и в перевёрнутом виде. Иван прижимает уши к голове, силясь подавить очередной зевок. По виду Кёркленда и тому, как тот, совершенно позабыв о всей русофобии, о которой он успевает помянуть в каждом интервью, когда речь заходит об их личных отношениях, так же сидит, привалившись к его боку, чуть ли не положив голову на плечо. Какой кошмар, британцы окружают. Если бы их сейчас видел, скажем, Феликс, то обязательно бы сообщил, что «последний оплот славян пал». — Ты читай-читай, — машет рукой шотландец. За те пару часов их сидения на одном месте, он успевает неплохо так прийти в себя и помянуть пощёчину Артура самыми последними словами. — Хотя, нет, давай сразу к сути, как снять заклятие. — А вот здесь сложности, — поморщившись, отзывается англичанин, чуть помедлив. — Сказано, что я должен этого сильно захотеть, тогда всё получится. Понимаешь, — прерывая явное возмущение России, — это тебе не просто сварить зелье с обратным эффектом и дать жертве магического воздействия. Здесь несколько сложнее. — Мой крайне богатый на словах родственник, хочет сказать, что данное заклятие накладывается на ауру человека, а антидотов от подобного волшебное сообщество пока не придумало, — более проще поясняет Шотландия, теряя всякий интерес к книге, укладываясь обратно на его колени. — Это ведь нужно было не просто наложить заклятие, а выбрать такое, которое хрен знает как снять, блять, Артур, ты просто ходячее скопление случайностей. — Я не понимаю вашу проблему, — прерывает не начатый спор Иван, заслуживая в свою сторону взгляды зелёных глаз. — Просто возьми и сними с меня это, ты ведь хочешь. Повисло неловкое молчание. Брагинский переводит взгляд с одного британца на второго, чтобы понять, что эти наглые ублюдки явно общаются телепатически, потому что-то, как они синхронно переглядываются, сложно не заметить. И он демонстративно отодвигается, чтобы услышать два нестройных, но явно возмущенных стона. Первый принадлежит шотландцу, так как тот не успевает придержать голову, и та стучится об твёрдый пол, второй же англичанину, тот теряет точку равновесия, неуклюже заваливаясь в бок.  — Мне плевать, как вы это сделаете, но мне нужен нормальный я без этого, — палец указывает на уши, — и этого, — теперь на хвост. — А мне кажется, тебе идёт, — расплывается в соблазнительной ухмылке Шотландия, садясь по-турецки, не забывая потирать ушибленный затылок. — К тому же, не знаю как, но твоя кошачья натура влияет на тебя… что? — увидев на лицах собеседников недоуменные выражения, интересуется рыжеволосый. — Не замечали что ли? Да ладно, — уже более неверующим тоном. — Я и то увидел, да хотя бы сравните твоё поведение когда ты только пришёл в особняк и сейчас. Не думаю, что обычный ты вот так запросто валялся бы в архиве на полу почти в обнимку с двумя британцами, серьёзно. Иван раздражённо щурится, вспоминая в голове все детали. А ведь этот паршивец прав, теперь, когда ему указывают на всё это, он действительно видит все эти несоответствия в его поведении. — А знаете почему? — внезапно решает продолжит шотландец, кивая самому себе. — Ты нам доверяешь, тебе с нами, можно сказать, спокойнее. Потому что на тебе сейчас есть магическая отметка Артура, о которой тебе толковал Норвегия. Находясь на тебе, она, м-м-м, выполняет плохую и хорошую функцию одновременно, если можно так сказать. А поскольку моя аура схожа с этим английским ублюдком, то ты воспринимаешь и меня вполне спокойно, так-то. — Но раньше этого не проявлялось, — хмуро изрёк Брагинский. Кёркленд решает остаться в молчаливом нейтралитете, похоже, пытается обдумать свалившиеся на него внезапные новости. — Норвегия воздействовал на тебя магически первый раз осознано, второй раз нет… я думаю, — спешно поясняет ему Скотт, явно вдохновлённый своей идеей. — Когда ты пришёл к нему повторно, то был морально возбуждён. Хотел бы я сказать, что из-за нашего прощания, но это не так. Из-за новости у тебя шалил фон, ты ведь раньше язычником был, корни сказываются. Ну, и наш дорогой Нор неосознанно попытался успокоить тебя, как делает это с Даней. Да, я замечаю такие вещи, хорош так на меня пялится. — То есть, хочешь сказать, что… чёрт, теперь всё действительно становится куда яснее, — ошарашено изрекает Англия, с явным желанием хлопнуть себя по лбу, но воздерживается. Джентльмен он или где? — Моя магия вступила в диссонанс с норвежской, поэтому усилила и скорость заклятия, и защиту над Брагинским… Что, мне кажется, что я сказал какую-то чушь. — В том-то и дело, что не-е-ет! — Шотландия вскакивает на ноги, чтобы сесть и усердно забарабанить пальцами по коленке. — В том-то и дело, — повторяет он, но несколько тише, а затем широко улыбается, смотря на непонимающего русского глазами с ещё расширенными зрачками. — Короче, милашка, чем дальше ты ходишь в этом виде, тем не комфортней тебе становится с другими странами. Ты не только становишься котом, ты становишься котом с фетишом на британцев, да. И замолкает, явно приятно удивлённый своим умозаключением. Помещение вновь погружается в тишину, но уже каждый пытается осмыслить, что только что здесь прозвучало и как с этим бороться. По всё ещё впечатлённому Скотту ясно, что тот бороться ни с чем не хочет, разве только чуть-чуть помочь с тем, чтобы Иван окончательно не стал тупоголовым котом, а так его всё устраивает. Англия хмурится, устало потирая переносицу. Как всё внезапно стало сложно и ясно в одно мгновение, а всего лишь нужно было посоветоваться с собственным братом. — А если я убью Артура, заклинание снимется? — внезапно интересуется Россия. — К сожалению, нет, — следует практически мгновенный ответ со стороны Шотландии. — Жаль, — кивает головой Брагинский, вновь замолкая, оставляя возмущённого Кёркленда смотреть перед собой. Ну, нет, так сто процентов нечестно, знаете ли. Уходит ещё около десяти минут, прежде чем шотландец смотрит на время, а затем гонит всех спать. Брагинский, мгновенно вспоминает о своей усталости, как моральной, так и физической, соглашается с ним. Недовольному Артуру тоже приходится повиноваться, всё же тот остаётся в меньшинстве. Нужно сказать, хозяин из Скотта скверный. Кое-как распределив гостей по вроде как жилым и убранным комнатам, он демонстративно удаляется к себе, перед этим не двусмысленно намекнув, что был бы не против уснуть этой ночью не в гордом одиночестве, а с кем-то светло-русым и пушистым. Артур бросает в его сторону нечитаемый взгляд, хотя сразу становится ясно, думает способы убийства, не иначе. А Иван, на удивление самому себе, вместо того, чтобы отправить наглого Шотландца в далёкий нелестный поход, лукаво усмехается и ведёт хвостом, прежде чем скрыться в дверях отведённой ему комнаты. Да, британцы явно на него скверно влияют. Кому расскажи, не поверят.