Исток (ранее Оуробор)

1989 год. 19 октября. Осень в Литтл-Уингинге была теплой и безветренной, пусть и серой. Седые облака наливались свинцом на бесконечно-сером небе, в воздухе пахло грозой, и заботливые мамочки спешили увести детей домой. Аккуратные белые домики застенчиво выглядывали из-за разросшихся вдоль дороги красно-желтых деревьев, разноцветные листья плавно кружились в воздухе, опускаясь на землю, изредка подлетая вверх, когда по дороге ехал очередной автомобиль.   Скоро вечер. Тишина. Стоит отметить, что тишина была синонимом Литтл-Уингинга. Тишина и Спокойствие. Все здесь было степенно и размеренно. Один день не отличался от другого и плавно переходил в следующий. Утро начиналось с рассветом, за ним следовал бодрой походкой день, степенно ступал вечер,  и незаметно проникала ночь, провожая каждого в мир грез.  Здесь царили: Спокойствие, Тишина, Размеренность и Степенность. Литтл-Уинииг был обычным городком, где единственными кошмарами были: перемены, кошки мисс Фигг, да заросшая изгородь. Этот день был особенным. Петуния Дурсль нервничала с самого восхода: что-то грядет. Толстокожий Вернон поспешил на работу, хотя было всего семь утра, а не девять. Дадли, одев наушники, завалился смотреть маленький телевизор, а Гера Поттер просто не понимала масштаба проблемы. Только природа разделяла волнение женщины, но едва ли она смогла бы оценить это. Будет буря. А это значит лишь одно… Мигрень. Изысканный недуг, что подтверждал аристократическое происхождение Петунии, о котором она напоминала всем и каждому при любом удобном и не очень случае. Миссис Дурсль лежала, замотав голову кушаком и, положив ноги на спинку дивана, грела руки об огромную чашку сладкого, до сведенных зубов, черного чая.   — Не размазывай грязь.   — Я не размазываю. — Не начинай, — тяжелый вздох, — просто переделай. — Да, тетя. — Не перечь мне! — женщина приподняла повязку и взглянула на племянницу. — Не обязательно видеть. Ты вылитая мать! Она такая же безрукая была. Переделай. — Да, тетя. — Молча, несносное создание. Гера вздохнула и бросила тряпку с сероватую воду, Петуния поджала губы, сдерживаясь, а потом и вовсе отвернулась, предпочитая слушать. Плюх. Вших.  Женщина сжала руки в кулаки, потом впилась ногтями в подушку. Не вытерпела. Села. Поднялась с дивана и, придерживая повязку, почти на ощупь подошла к девочке.   — Я все жду, когда ты догадаешься воду поменять. Иди отсюда. Все сама, все сама. — Но я не закончила.   — Иди подправь изгородь! Эти ветки действуют на нервы. — Да, тетя. Гера поспешила в сад, надеясь успеть до начала грозы. Петуния же прикрыв глаза,  пошла на кухню, порой тихо шипя от столкновения с очередным креслом или стулом. Эта мигрень ее доконает.   Литтл- Уингинг боялся: кошек миссис Фигг, заросших изгородей и перемен. Именно последнее портило настроение больше опостылевших головных болей. Большая машина подъехала к дому номер двенадцать. Новички. Городок, кажется, замер в нетерпении: что они принесут? Мисс Браун, племянница мистера Китча, риелтора, торопливо набирала телефон и по прерывающейся из-за непогоды связи торопливо делилась информацией. Грейнджеры. Стивен, Джин и Гермиона. Стоматологи из Лондона. Захотели «свежего воздуха», но мы-то знаем, что все дело в ценах на недвижимость (слова мистера Китча).  Миссис Полкинкс уже предвидела, что любимым местом у девочки будет библиотека. Информация точная, ведь ее дом десятый и она своими глазами видела, как одна из коробок порвалась, и из нее посыпались книги. А мистер Арчер клятвенно обещал: Стивен — рыбак от Бога и будет вхож в клуб фишмангеров, ведь сосед спрашивал о реках и озерах в округе. Миссис Стили, продавщица из бакалеи, обещала праздничный ужин в честь новоселья, так что кумушки со своими «дружественными» пирогами и печеньем затаились. Паломничество начнется завтра и закончится почти через две недели. Расписание. Еще у дамочек было меню, чтобы не повторится. "В общем, ничего особенного", — думала Петуния Дурсль, опасливо выглядывая из-за занавески. И куда только мигрень делась? Высокая девочка с облаком каштановых волос сперва вызвала любопытство и насмешку над прыгающей походкой не только у миссис Дурсль и ее соседок, но и у Геры Поттер, хотя девочка отметила лишь школьную форму с гербом. В Воскресенье. Занавеска колыхнулась и девочка почти уверенна, что увидела кулак тети. Вдалеке грянул гром. Лучше поспешить. Может эта?  — Привет!     Легкий кивок головы и девочка вновь примеряется к ветке.  Гермиона воспитывалась бабушкой-учителем английского языка, что отличалась некой твердостью характера, из-за которой от нее сбежало трое мужей. А еще стать заместителем директора школы по воспитательному процессу. Она была в школе неким пугалом, ее боялся даже директор. — Я сказала: привет, — четкий, командирский голос ей достался от второй бабушки — надсмотрщика в тюремной колонии. — А не отвечать на приветствие невежливо. — Ну привет. Не видишь — я занята? — Хм. Когда это почти фирменное «Хм» слышали в семье Грейнджер — родители Гермионы соглашались на все заранее, ибо помимо заботливых бабушек за девочкой присматривал один из десяти лучших юристов Лондона и по совместительству брат Джин Грейнджер — Метью Лоренс. Он имеет странную мораль, но об этом позже. А пока Гера Поттер, закусив губу, ходила вокруг несчастного не то кустика, не то деревца, пытаясь найти изъян. — Тебя родители разве не учили вежливости? — Тебя тоже нет? — Невежливо отвечать вопросом на вопрос. — Но ты же отвечаешь, — пожатие плечами и тревожный взгляд на темнеющее небо. — Хм. Меня зовут Гермиона Джин Грейнджер. Можешь звать меня мисс Герйнджер или Гермиона. Никаких Герми, Миона, Герм или не дай Боже Ми. — Я в курсе. Тебе десять лет и ты любишь читать. Мне тетя рассказывала. Не смотри на меня так удивленно. Здесь все о друг-друге знают.  Герольда Лили Поттер. Так уж и быть, можешь звать меня Гера. На стук в окно девочки обернулись вместе, Петуния Дурсль поджала губы и грозилась кулаком. — Моя мама тоже строгая. — Это моя тетя. Я с ней живу. — Так ты на лето?  Жаль, вернее повезло. Я в этой дыре надолго. Мы совсем переехали, пришлось поменять школу.  За что наказали? Меня тоже так наказывают, правда, тогда скорее запрещают ездить к дяде и бабушкам с дедушкой. Гермиона говорит быстро и не всегда понятно, проглатывая окончания, а иногда и слова, за это ее часто ругал педагог по риторике, и логопед, и бабушка-учитель, и дядя-юрист, и дедушка-аферист, не ругала лишь глуховатая бабушка-тюремный надсмотрщик. Последняя просто пропускала поток слов мимо и улыбалась, чтобы потом четко приказать говорить коротко и о главном. Гера не вытерпела. — Я в этой дыре родилась. Гера обиделась за такую характеристику родного городка и Тисовой улицы в частности, ведь это ее дом. Другого нет. Никакого другого. Только этот дом, что не выделяется среди остальных, только эти родственники, которых она, кажется, любит. — Твои родители в разводе и отдали родственникам? Нет? Хм. Тебя подбросили им на крыльцо, как бездомного котенка? Снова нет? Уверенна? Была у Гермионы Грейнджер еще одна особенность. Она не терпела неясностей, недостатка информации и тайн. Гера Поттер — сплошная загадка. — Я живу у дяди и тети, потому что родители умерли. И да, я в этом уверенна. Девочка отбросила секатор в сторону и убежала.  В ее мыслях надолго застряло: «как бездомного котенка», а  Гермиона Грейндджер думала о том, поможет ли мама сделать «извинительное» печенье с шоколадной крошкой. Она еще не знала, что у соседки аллергия на какао бобы. — Ой, как неловко получилось.   29 июля. 1995 год. Да, в Литтл-Уингинге царили: Степенность и Размеренность. Здесь не было сюрпризов, а день по прежнему начинается с восходом солнца, проходит в запланированных неделю назад заботах и заканчивается, когда в последнем доме погаснет свет. Ничего не изменилось, если не считать смену моды: теперь все выращивали цветы, а фигурные кустарники — прошлый век. Вся улица благоухала розами и пионами, у некоторых особо смелых цвела магнолия. Это лето оказалось жарче обычного, и Петуния Дурсль страдала от мигрени больше обычного. Каждый житель маленького городка старался проснуться как можно раньше, чтобы застать прохладу. С десяти утра и почти до семи вечера вряд ли кого встретите, все жители спасаются под кондиционерами. Почти. Поспешно уехавший в семь утра Вернон искренне считает эту покупку пустой тратой. «Открой очи и включи вентилятор, милая. Посмотри на счета за электроэнергию,» — ваза с голубыми розами ударилась в стену. В мужа не попала чуть-чуть. К слову, он был прав. Счета были и правда огромны, ведь среди домохозяек идет негласное соревнование. «Лучший двор». Пока лидирует Петуния Дурсль, и только ее муж и семейный бухгалтер знают, чего стоит тщеславие. Каждую ночь включается полив, несмотря на запрет. Каждый рассвет она с племянницей встречает в саду. Каждый, но не 28 и 29 июля.  Особенные дни. Шестнадцатилетние Дадли. Сын семейства Дурсль отбыл к друзьям рано утром еще вчера, чтобы не испортить сюрприз, а женщины семейства занимались столом. Осталась самая малость. Завершающие штрихи для торта: «Любимому Дадличке». Специальный рецепт, созданный заботливой мамочкой. Только вот, у Петунии снова мигрень, и готовит торт Герольда. Неудачно. Девушка напоминала себе закипающий чайник, с которого вот-вот сорвет крышку. В Воскресной школе, в которую почти насильно водят каждую вторую несовершеннолетнюю жительницу Литтл-Уингинга, за такие мысли моют рот с мылом. — Кто так взбивает безе?  Вся в мать, она была такая же. Как же ты не понимаешь, вздорный ребенок, в этот день все должно быть совершенно.   Последнее слово женщина произнесла по складам, смотря в глаза племяннице, что лишь фыркнула, но стала лучше орудовать венчиком. — А не проще ли использовать… — Никакой магии в моем доме! Ты такая же, как и мать. Помню-помню, эту моющую себя посуду и помешивающийся суп с лягушачьей икрой и усиками тараканов. Гера сузила глаза, а ведь речь шла о миксере, на воображаемом чайнике снесло крышку. Достала со своей магией. — Простите, тетушка с моей стороны было крайне необдуманно рождаться у Лили Поттер, а быть на нее похожей — апогей глупости, хуже может быть лишь неоспоримое сходство с отцом, —  вершиной безрассудства, или как любит повторять одни их преподавателей полнейшим идиотизмом, что когда-нибудь в могилу. Гера наверное еще бы что-то сказала, ведь молчавшая и не знающая, что сказать тетя Петуния, зрелище редкое и невероятно любопытное, но внезапно раздался стук. Женщина отмерла и, поджав губы, отняла венчик, став яростно взбивать крем. Понятливая девушка, кивнув головой, проскользнула в прихожую. Хлопок резко закрывающейся двери. Сколько раз она будет напоминать себе: сперва смотреть в глазок.   Гермиона Грейнджер с удивлением рассматривала позолоченный молоточек. Снова стук. Громче и яростней. — Герольда Поттер, я знаю, ты дома. Открывай, иначе хуже будет. Гера стояла,  прислонившись спиной к двери. О том, что настырная Грейнджер может организовать «хуже» сомнений нет. Стоит только вспомнить снятый с велосипеда клаксон. Было десять вечера и очередная тетина мигрень. Гермионе просто было скучно,  вот вспомнила о тихой соседке. Тогда ей знатно попало — пять минут в углу и тридцать страниц чтения в голос, но на следующий день, стоило на горизонте появится нахмуренной Гермионе с облаком каштановых кудрей, как тетя выставила племянницу за дверь.  «Погуляй, но не устрой государственный переворот.» Истинная консерватор Петуния считала Гермиону, да и вообще всю семью Грейнджер американскими шпионами, что однажды разрушат монархию и сделают Британию очередным Штатом, новой звездочкой на флаге. — Гера! Выходи!   Удары стали глуше и сильнее, Петуния схватилась за сердце: бьет ногами, Гера затравлено глянула на набирающую воздух тетю и убежала из дома. От Гермионы Грейнджер одни проблемы. Грифиндорка, как девушка из приличной семьи, стояла, опустив взгляд и обняв книгу. «Ритуальная магия. Память предков» — читает Поттер и делает резкий шаг назад. — Ты чокнутая! Грейнджер, когда ты откопала древний, как сам мир ритуал «братания» — было мило. А в одиннадцать — жутко, особенно, когда начала чувствовать твою боль. Ты хоть представляешь, какого мне было на втором курсе? — Гера, — проникновенный взгляд карих глаз, — нам было по десять, мы хотели быть сестрами. — Этого хотела ты. Мне и кузена хватило. — Это интересно, — Гермиона поймала себя на мысли, что именно так говорил дядя Родерик перед последней поездкой в Танзанию. — Опасно, Грейнджер. А третий курс? Я чуть не поседела, когда не обнаружила хроновик! Нам его дали на двоих. И что?  Ты меня подставила. Пока ты со своими дружками играли в Холмса, я пыталась объяснить декану причину пропажи. И знаешь что? ОНА ОБВИНИЛА МЕНЯ! — Мы спасли жизнь человека. Сириус Блек — невиновен. Гера передернула плечами. Она знает этот тон, соседка так говорила в десять, когда они решили заночевать под «ведьмовским» дубом, в одиннадцать, когда искали информацию о церберах и Фламеле, на втором курсе, когда искала Тайную Комнату отдельно от Лонгботтома, на третьем, четвертом, пятом и каждый раз все заканчивалось плохо.   «Это все гены,» — отмахивается Гермиона и ищет новую загадку.  Думаю, не стоит упоминать о дедушке-аферисте, не всегда удачливом, иначе бы он не познакомился с ее бабушкой. В тюрьме. — Он не Клювокрыл и не домовые эльфы. Очнись, он преступник. Ты украла его! Пошла на преступление. — Речь не о том. Ты со мной? Девушка внимательно всматривалась в карие глаза не то подруги, не то названной сестры и не находила больше аргументов. Гермиона опустила плечи и уже собиралась уходить, как Гера сделала резкий шаг вперед и обняла ее. — Конечно, у тебя ведь нет тормозов.     Где-то в районе Ла-Манша. Графство Кент.   — Девушка, да не ждите его! Пойдемте с нами гулять!   — Нет, спасибо. — Уверенны? — Абсолютно! София Спрингфилд в нетерпении притопывала на набережной и мяла в руках шляпку. Лучше одеть на голову. Пусть днем и было жарко, но с наступлением вечера розовое шифоновое платье уже не казалось столь уместным. Легкий ветерок пробежался прохладными пальцами по  обнаженным рукам, шее, охладил раскрасневшееся лицо и запутался в волосах. Золотые часики Romanson  показывали шесть часов вечера, дома сейчас время семейного чтения и десятая глава «Моби Дик или Белый кит». Герман Мелвилл был бы невероятно удивлен, узнай, что маги в энном поколении читают его книги у камина, попивая какао. Тихий хлопок и легкое касание горячих, почти обжигающих, рук к лицу. — Угадай, кто? София чуть вздрагивает и резко оборачивается, оказавшись в объятьях. Щеки загораются румянцем, неуверенная улыбка. Тихий шепот. — Только ты. Я так скучала. Она никогда не признается, что ненавидит, когда чужие руки касаются лица или что прождала на набережной почти полчаса и успела отклонить парочку приглашений погулять. Она никогда не признается, что эти очевидные вопросы раздражающие, а объятья удушающие и слишком горячие. Неприятные. Любовь — странная штука.   — Холодная. Замерзла? — Ничуть, —девушка  отрицательно покачала головой, отчего золотистые локоны рассыпались по плечам. На ее плечи опустилась мантия, укутав до самого пола. София привычно подавила раздражение. Зря два часа выбирала платье. С таким же успехом она могла прийти в школьной форме.   — Так лучше. Куда хочешь пойти? Она молчала, засмотревшись на такие похожие на грозовое небо над ними, серые глаза. Пропустила вопрос, и, наверное, не ответила бы, если бы не его вечная привычка спрашивать очевидное. — Скоро дождь. Я никогда не гуляла под дождем, Димитрий. — Для тебя просто Дима, сколько повторять? Он всегда смотрит на нее свысока, и дело не в росте. Это угнетает, порой до слез, а может это все проблема восприятия. Отец тоже считает ее дурой и постоянно задает очевидные вопросы, реже приглашает в кабинет и рассуждает о том, что так похожа на «НЕЕ» и так отличается. Ну, ненавидит она арифмантику и руны. — Ди-мма. Дии-ма. Ди-ма. София произносит его имя на разный лад, пробуя его на вкус. Четыре простые буквы отдаются черным шоколадом и мятой. Невероятное сочетание, что вызывает странное ощущение безграничного счастья. Ее смех разносится перезвоном серебряных колокольчиков. И София совсем не понимает, отчего так хорошо, а серое небо больше не хмурое, а гром вдалеке напоминает бой барабанов почему-то со звоном колоколов. Они замирают, смотря друг-другу в глаза. Софии кажется, что именно в этот момент между ними крепнет Связь. Именно с большой буквы. Золотая нить плотнеет, становится веревкой, а потом станет канатом. Непоэтичное сравнение, но она видит все именно так.  Они замирают, не замечая, что набережная опустела, а звон колоколов стал громче, ближе. Море замерло на пару мгновений, чтобы огромная волна, подобно зверю, накинулась на набережную.  Волшебство момента разрушено. Заклятие просушки произнесено одновременно. — Потанцуем? Поклон. Шутливый реверанс. Шаг вперед. Поворот. Гром, чьи раскаты так похожи на бои барабанов, утихающий и вновь громкий. Кто заметил это первым — не узнать. Наверное, одновременно. Согласитесь, сложно не увидеть огромный парусный корабль посреди ранее пустой водной глади.  Если бы София увлекалась кораблестроением, она бы узнала, что это линейный корабль образца XVII века. Если бы Димитрий Воронцов изучал британское кораблестроение, узнал бы «Принс Ройял» 1610 года. На воду опустилась шлюпка. Сердце Софии замерло, когда она поняла, что та двигается самостоятельно и очень быстро. Она сделала шаг назад и потянула за собой парня. Интуиция ей досталась от бабушки и сейчас она кричала: «Беги». — Ты куда меня тянешь, Соня? — Не называй меня так, сколько повторять, — морщится девушка и снова тянет в сторону.  Шлюпка стала еще ближе, она уже у набережной, и теперь она отчетливо увидела на ней мужчину. Ей стало невероятно страшно. До спертого дыхания и мурашек на коже. Тихий стук деревянного дна о камень для нее был подобный грому. Он был высок, выше Димитрия и даже выше отца, в форме военно-морского флота старого образца. — Эдвард Монтегю, моя леди. В противовес образу — светский поклон и лукавая улыбка, Воронцов демонстративно приобнял девушку и достал волшебную палочку. — М-мы знакомы? — Теперь да, моя леди, — протянутая рука, София нервно сглотнула и протянула дрожащую руку для поцелуя. Эдвард сделал маленький шаг назад, а она не отдавая себе отчета — вперед.   — Идемте, ваши родичи заждались.