Исток (ранее Оуробор)

На восточном побережье Шотландии, чуть восточнее южного залива Ферт-оф-Фор, недалеко от Эдинбурга, красуется дом. Высокая лестница увита зеленым плющом, сам дом отделан бледно-розовым мрамором с темнеющими багровыми прожилками, стрельчатые окна с розами... Он возвышается к небесам, хвастаясь готической красотой и изящной легкостью, как модница. Имеет право. Внутри он чудесен. Кружева лепнины, что не особо характерно, стрельчатые своды отделаны бежевым с розовым мрамором и такие же камины, бархат и шелка на стенах, уютные диваны и кресла, полные изящества и утонченности кофейные столики... И цветы. Здесь везде были сиреневые розы из сада, что за домом. Тонкий, едва уловимый аромат витал вокруг, щекоча обоняние. Этот дом любили, как только хозяева могут любить семейное гнездо. В дни торжеств дом украшали, он преображался, сиял от самодовольствия, излучая надменность больше обычного. Хозяева в эти дни были особенно счастливы, запускали фейерверки, много шутили, радовались гостям. Потом наступало утро и все становилось унылым, как сиреневые розы из любимого сада хозяйки. Сегодня дом был недоволен, половицы негодующе скрипели, двери хлопали сильнее обычного, а огонь гас слишком часто. София Спригнфилд, старшая дочь хозяина, не вернулась домой. Сам хозяин заперся в ритуальном зале, а хозяйка... По пустынному коридору пронесся протяжной вздох, от сквозняка потухли свечи и приоткрылась дверь в детскую спальную. — В долине забытых земель, где солнце встает на закате, Где нимфы давно не танцуют, а птицы вечность молчат… Анна тихо шептала слова давно забытой песни, невесомо перебирая волосы сына. В слабом свете ночника Джером выглядит обычным ребенком: спит крепко и с мягкой игрушкой. Иллюзия. О содеянном она не жалеет, но как же это порой сложно. Анна вновь и вновь, уже, кажется, тысячный раз задает себе вопрос: «А оно того стоило?» Не испортила ли она судьбу сыну своим вмешательством? Как когда-то ее мать, что решила судьбу дочери лишь мановением. Ведь Джером мог… — Там море шепчет молитвы, а ветер с тоской бесконечной о былом счастье поет … Леди Спрингфилд заботливо поправила одеяло сыну и вздохнула. Кто она такая, чтобы становится вершителем судьбы? Женщина, любящая мать, несчастная жена — все не то. Колыбель обрывается, теперь слышно лишь тихое сопение мальчика и скрип ореха у окна. Анна прикрывает глаза ладонью и выдыхает. — Не верь изумрудному морю с кристально чистой водой, Услышь хоть слово молитвы — на век потеряешь покой С нежной песнью сирены, с тихим шепотом волн ... "Эгоистка," — кричит она в мыслях, но губы шепчут слова не то стиха, не то колыбели. Это слово словно преследует всю ее жизнь. Так часто называла ее мать, что недрогнувшей рукой устроила дочь. Повторял и муж, когда Анна в очередной раз «заболевала» как раз к приезду дочери на праздники. Это же и шептал старик, отдавая спящего сына. Одиннадцатилетний мальчик почти ничего не весит, а в белой робе и с тенями под глазами вообще похож на призрака. "Эгоистка," — протяжно стонет дом, скрипя половицами, шурша гобеленами и постукивая кастрюлями на кухне и фарфоровым сервизом в серванте. — Не утоляй жажду из водопада, что за старой сосной, Испив мертвую воду, уснешь навек под горой... Но что она могла поделать? Как объяснить ребенку, что он не такой, как все? Джером занял ее место. "Кровь за кровь". Ее магии хватит на двоих, мальчику рано принимать все от Боллей. Знания будут приходить постепенно. Во сне, а магия пока на двоих, а позже, лет через тридцать, все будет у Джерома. Анна счастливо прикрыла глаза, вспоминая, как на ладошке сына расцветал огненный цветок и как пламя отражалось в потемневших глазах. Мальчик менялся, становился молчаливее и спокойнее, женщина вспоминала себя в эти годы. Тогда ее мучали кошмары, она видела души, не призраков и полтергейстов... Нет, она видела именно души и слышала шепот земли. Мама испугалась и запретила водить дочь к чокнутому деду и даже начала водить Анну в церковь. Помогло. Отпустило, но тогда Аделаида просто не могла помочь. Не знала, как. — Когда гулкий бой барабанов заглушит песню морей, Молю тебя, глупый мальчишка, оттуда сбегай поскорей... По коридору дома вновь пронесся сквозняк, вышедшему из ритуального зала Джеррисону Спригнфилду ветер донес запах моря и почему-то духов легкомысленной дочери. Мужчина нахмурился, пожал плечами и поднялся в спальную, лег в постель. Сон не шел. Дело не в холодном шелке простыней или излишне ярком лунном свете, даже не в том, что жены рядом нет. Джеррисон готов был поклясться — дело в другом, сердце сжималось от предчувствия. Он слышал тихую песню со стороны затоки и бой барабанов... Поминая судьбу он босой мчался в пустую комнату дочери. А где-то в районе Ла-Манша сама София с продрогшим до нитки Димитрия кутались в один плед и слушали странного провожатого Монтегю, бессменного капитана корабля "Принс Ройял" с 1610 года. И двигались они в сторону храма судьбы, — У Судьбы три лица, три тела, три души, одно сознание. Урд. Верниди. Сульд. Три лица с зашитыми глазами бесстрастно взирают каждого вошедшего в храм. Статуи словно живые. Три женщины, три богини. Одна суть. Три символа. Прядущая. Дарующая. Неотвратимая. Тихий, с легкой хрипотой, голос мужчины завораживал и околдовывал, перенося в такой неизвестный и загадочный храм. София словно наяву видела три женские фигуры. Прядущая, рождающая. Ласковая улыбка, тонкие руки держат веретено, едва касаясь длинными пальцами. Она видит каждое рождение младенца, дарит мир. Дарующая жребий. Опущенная голова. Ее руки слегка очерствели, наверняка затекли и обязательно болят запястья. Она видит каждую судьбу, дарует и отнимает надежду, слышит мольбы, счастливые восклицание. Неотвратимая. Неумолимая. Смерть. В холеных руках нет ножниц, нить в нужное время разрывается сама. На ее губах нежная улыбка. Она провожает каждого в лучший мир, даруя надежду на блаженство или искупление. Избавляет от мучений, спасает от утомления жизнью, забирает молодых и старых, а некоторых обходит стороной. — Не спите, Элизебет, — София привычно огрызнулась о своем имени, не открывая глаз, — Когда этот храм построили, не знает никто, даже его настоятельница. Просто в одну ночь после сильнейшей бури, от которой деревья были вырваны с корнем, а воды вышли из берегов, одинокий пилигрим с болеющей дочерью увидели этот храм. Прошло много времени. Солнце взошло на небеса бесчисленное количество раз и столько же раз ушло за горизонт. — Зачем нам туда? — Константин, я везу Элизабет и здесь вы лишь потому, что у госпожи странная привязанность к погибшему за нее воину. — Меня зовут Димитрий. — Это ты так думаешь. Монтегю пожимает плечами, вглядывается в чернеющий горизонт, как-то неожиданно потемнело. Звезды и луна запрятались за облаками и лишь тихий шорох волн, да редкие огни на палубе доказывали, что маги сейчас на корабле. Плывут в неизвестный храм. — Мы близко. София растерянно крутит головой, стараясь найти хоть один признак отличий, по которым капитан понял о прибытии. Димитрий настороженно смотрел на горизонт, вглядываясь и не веря своим глазам. — Невозможно. Это все сказки. Кажется, он воскликнул слишком громко, ибо Монтегю приподнял капитанскую шляпу и как-то беззлобно усмехнулся: "Вспоминаешь, малыш, хорошо воспитали, помнят потомки заветы предков. Только госпожа твоя совсем потеряшка. Не знает даже легенд". Храмом это был назвать сложно. Скорее неприступный форт с высокими и позеленевшими ото мха стенами. Маленькие окна-бойницы зарешечены и засыпанный землей ров. Врата открыты, заходя во внутрь Димитрий отметил кованые шипы, крепкие цепи. Внутри было мало природного света. Неожиданным оказались современные люстры и светильники. — Здесь есть настоятельница, мы к ней. К слову, она потомок того самого пилигрима, вернее, его дочери, что стала первой настоятельницей. Зовут ее Лира, нет, она не из Блеков, хотя кто знает... Еще есть двенадцать послушниц, Димитрий, что на самом деле Константин, не ищи их, они заняты. — А ничего, что здесь все на распашку? — Вход лишь по приглашению. Пока ваше приглашение — я. Монтегю шел, ориентируясь по лишь ему ведомым принципам, но София готова поклясться, что мужчина принюхивался, прежде чем куда-либо повернуть. Предвкушение и странная радость раздражали больше уже почти привычной усмешки. Димитрий нервничал и явно знал больше, иначе не сжимал бы руку так сильно и не закусывал губу. Знал и не верил. София видела незамутненное ничем удивление. Он повторял: "Невозможно". Снова и снова. Стук каблуков отражался от каменных стен, длинные тени следовали по пятам, в воздухе пахло тиной, а он все никак не мог поверить в реальность происходящего. Дурак. Хотя стоит признать, что София сама засомневалась в реальности. Прозвучало три символических стука и тяжелая дверь отворилась. За оббитым бархатом столом сидела сама София Спрингфилд. — Эдвард, что ты здесь делаешь? — Я не один. Она вышла из-за стола, подошла ближе. Стало видны их различия. У Лиры глаза синие, как сапфиры, тогда как у Софии — чистый нефрит, а еще настоятельница выше и очевидно старше. С красивого бледного лица, кажется, смотрела вечность. Димитрий сделал шаг назад, когда его вновь назвали Константин. — Пророчество захотел, Монтегю, — она хмурится и недовольно поджимает губы.— Не твое дело. — Мне очень надо. Если бы при первой встречи капитан так смотрел на Софию, она бы забыла о своей любви к Димитрию и пошла, нет, побежала бы за ним на край света. А если надо — поползла бы. Как-то моментом Эдвард Монтегю стал крайне привлекателен и обаятелен, но не для Лиры. Женщина насмешливо фыркнула. — На меня это никогда не действовало. Я выросла с тобой, Эд, у нас общая кормилица. И даже она, — кивок в сторону Софии, — не изменит того, что ... Лира замерла, напряглась, подобно струне, слепо вглядываясь в стену, зрачок расширился, заполонив радужку и беззвучно шевелились губы. Капитан вмиг растерял обаяние, вновь став пугающим мерзавцем и в два шага оказался рядом с женщиной, придерживая за плечи. Она содрогалась телом, полные губы исказились криком, она расцарапала бы горло, если бы её не удержал провожатый. София до рези в глазах вглядывалась в искаженное ужасом лицо, гадая, что же Лира может видеть. Приступ длился не более трех минут, провидица опала в объятьях. Монтегю аккуратно положил ее на диван, а сам открыл шкаф и достал пузырек с зельем. — Спасибо, — глоток и Лира начала оживать буквально на глазах. — Твоя взяла, Плут. — Ты уверена? — Нет, друг мой, — она не обратила внимание на гримасу и продолжила,— не уверена, но знаю — натворите много глупостей, если уже не натворил часть. Лира внимательно посмотрела на Софию и покачала головой, потом на Димитрия, поджав губы. — Она-то ясно, понимаю родственная кровь и прочее, но что здесь забыл Константин? Инквизиторам здесь не место! София хотела что-то сказать, но одно движение рукой и она не может говорить, ее парень тоже. Димитрий сделал шаг назад, нахмурился, что-то вспомнив и сделал три шага вперед. Монтегю одобрительно кивнул головой и взял Лиру за руку. — Он наш. Элизабет в кои-то веки выбрала нормального мужчину. Его зовут Димитрий и он брат Константина. — Зато предыдущий все никак не умрет. — Никак не успокоится? — Не упокоится, даже орден собирать начал, — зеркальное отображение усмешки Монтегю. — Придется нам их выпустить. Наверное, если бы она предложила возродить Авалон — было бы меньше шока. София не понимала о ком идет речь, но Димитрий что-то подозревал, а Эдвард вообще испугался. — Шутишь. Мы их убили, сожгли на костре, а пепел развеяли на Гластонберийском холме. — Хуже, братец, мы их предали. Они были невиновны. Пришло время. В этот раз все иначе. — Что изменилось с прошлого раза? Лира отошла к окну, в свете лунного света она стало похожа на древнее божество, что совершенно случайно попало на землю. Осталось лишь раскрыть крылья и повести за собой звезды. София видела, как любуется подругой Монтегю и крепче сжала руку Димитрия. Женщина молчала, кажется, вечность, прежде чем ответить странное: — Когда по нашей глупости приходит в мир дракон, нужен охотник. Ступайте домой, Эд, не забудь вернуть родственницу домой. Ее отец нам нужен. Они нам нужны, пусть думают, что прощены.