Исток (ранее Оуробор)

— Когда нас ждут мы возвращаемся даже с того света, — Чжоу Чанг слабо улыбается отражению, поправляет косу и идет в Больницу Святого Мунго. Девушка уже выучила дорогу, подружилась с персоналом и целителем Фицпатриком. Каждый рассвет она встречает в палате Седрика, желает ему доброго утра и говорит обо всем и ни о чем сразу. Ближе к одиннадцати приходит медведьма и, сочувственно поглядывая, просит выйти, каждый раз Чжоу поднимает блестящий от непролитых слез взгляд и выходит. При процедурах, вернее, восстанавливающих манипуляций, ей оставаться нельзя. Потом она возвращается с учебниками и читает их в голос, объясняя особо сложные моменты. Седрик будет сдавать выпускные экзамены с ней, ведь из-за Турнира он столько пропустил. Потом она обедает, чаще всего еду приносит персонал, как всегда, на две персоны. К причудам этой девушки уже почти привыкли. Чжоу благодарит, слабо улыбаясь, и предлагает Седрику отведать любимое жаркое. Седрик молчит, а вегетарианка глотает горькие слезы, ест салат и фасолевые котлеты, запивая все соком или компотом. Читать долго в голос сложно и после обеда она обычно молча держит чуть теплую руку и рассматривает неподвижное лицо. Чжоу страшно. Седрик выглядел бы мертвым, если бы не трепет век, слабое дыхание да теплая кожа. Живой. Каждое утро девушка бежала по мраморной лестнице со страхом и надеждой в сердце и каждый раз, торопливо открывая дверь в палату, заливается слезами облегчения. Еще здесь. Еще живой. Надежда есть. Она ждет его. Тонкими пальцами проводит по обострившейся линии скул, длинноватому носу, острому подбородку, обводит тонкие губы. Седрик, кажется, создан из острых углов, ни одной плавной линии. Чжоу выучила каждую черточку его лица, выучила созвездие родинок на шее и ключицах. Чжоу научилась молиться. Непривычные слова превращаются в бубнеж, а затем переходят в рыдания. Ближе к пяти приходят родители Седрика. Эванджелин и Амос Диггори молча сидят, а потом отец подрывается на поиск целителя Фицпатрика, оставляя плачущую жену с девушкой. Эванджелин обнимает Чжоу и каждый день зовет в гости и каждый раз слышит отказ. Амос прибегает через двадцать минут, подхватывает под локоток жену и уходит. Чжоу успевает унюхать шлейф алкогольного аромата и тихо вздыхает, поправляя прическу Седрику. К ночи она торопиться в дом на Перпендикулярном переулке* к матери и вечно занятому отцу, постоянно ночующему на работе. Там тоскующая мать предлагает очередного жениха, сына подруги или кузины или сотрудника отца. Они не верили. Чжоу злилась и послушно улыбалась очередному: «Ой, Ямато, какая неожиданность! Проходи!» Она устала, под глазами залегли глубокие тени, а руки мелко подрагивали. Чжоу часами лежит на постели, не в силах уснуть и порой отключается над учебником по скучной и непонятной арифмантике. — Прости, любимый, я просто не понимаю этого. Знаешь, мама всегда говорит, что в паре умным должен быть один. У нас, несмотря на принадлежность к факультетам, умнее всегда ты. Возвращайся скорее, дорогой. Чжоу грустно смотрит в окно. Сквозь неплотно закрытые занавески проникает золотой солнечный свет. Там сейчас лето и на улицу выходить тошно. Девушке больно смотреть на счастливые лица, когда душу разъедает тоска. Сейчас бы свинцовых облаков на ярко-голубое небо, да противную морось, от которой больше раздражения, нежели вреда. Тогда бы все почувствовали тоже, что и она. Беспросветную тоску, бесконечно-серую грусть. — Ты люби… — девушка заставляет себя, — любишь солнце. До окна три шага, она теперь с закрытыми глазами может передвигаться по палате, не задев нечего. В комнате стало теплее, легкий ветерок приносит нежный аромат вечноцветущей сирени. Девушка делает глубокий вдох и облокачивается на подоконник, любуясь сиреневыми облаками. Остановись мгновенье, ты — прекрасно. Два этажа. Не особо высоко, но проглядывается весь парк при больнице. Мелодичный голос журчанием разносился по парку и поднимался ввысь, молодая мама читает книгу дочери и, поглощенная ребенком, не замечает непрошеных слушателей. Она имеет по крайней мере, двоих верных поклонников: Чжоу и Самюэль Логг. Он был выпускником Когтеврана 1990 года и одним из лучших старост факультета по версии Минервы МакГонагалл. А так же врачом-педиатром. Колдомедик высшей категории терялся рядом с светловолосой красавицей. Чжоу нравится наблюдать, как уверенный, порой строгий с остальными парень облокачивается на дерево и, затаив дыхание, ловит каждое слово незнакомки. Самюэль всегда оказывается рядом, чтобы помочь и девочка уже привыкла к странному молчаливому дяде. У девочки есть отец, а дама сердца замужем. У него нет шансов. Чжоу видела это. В полном затаенной тоски взгляде за высокую изгородь, легкой, как брызги шампанского, но все же тоски. В бережных объятьях с дочерью и просто невероятной радости от встречи. Чанг видела, как та замирала на несколько секунд, а потом стремглав, теряя тапочки, бежала навстречу к любимому. Это видение отдавало горечью. Самюэль тогда стоял рядом и держал ее девочку, что по неясной причине вцепилась в лимонную мантию. Дочь отчего-то просила не отпускать. — Поцелуй! Принц поцеловал Белоснежку! Чары колдуньи спали! Звонкий голос девочки разнесся по парку и испугал Чжоу. Опять прослушала сказку с иллюзиями Самюэля, что привычно стоял, облокотившись на ближайшее дерево. — Да, дорогая. Принц поцеловал Белоснежку и темное колдовство спало. Чанг с любопытством смотрит, как пятилетняя юла бегает вокруг матери. Ребенку явно пришла в голову идея. Осталось понять, какая именно. Она останавливается и, озаренная идеей, хлопает в ладоши. — Мама, а если дядя Сэм меня поцелует, я … Чжоу впервые за столько дней смеется радостно. Испуганная резким звуком голубка срывается с карниза, девушка проводит ее удивленным взглядом и закрывает окно, оставляя занавески открытыми. Седрик всегда тянулся к солнцу, в свете золотых лучей его волосы казались рыжеватыми вместо привычного каштана. Чанг шипит от слишком резкой боли на запястье. На широком серебряном браслете проступали алые буквы: «Срочно домой. Прекрати позорить семью». Девушка поджимает губы, от былого подъема не осталось и следа, она собиралась быстро, рваными движениями сбрасывая все в бездонную сумку. «Быстрее!» Чжоу дергается и старается работать правой рукой, делая мысленную заметку сварить еще бальзама против ожогов. Слишком сильно накалился браслет. Спеша домой, девушка не заметила, как затрепетали веки Седрика и как ладони, что неподвижно лежали на одеяле, сжались в кулаки. Чжоу так и не увидела, как после слишком громкого хлопка дверью в потолок уставилась пара антрацитово-черных глаз, а на лице расцвела усмешка. — Я вернулся, дорогая семья. Где-то там, в Храме, на берегу Ла-Манша, Лира, спешащая в столовую, потеряла сознание от боли. Никто не вышел, когда женщина упала как подкошенная и содрогалась в судорогах. Все были в столовой и не слышали, а настоятельница часто опаздывала. Крупный сокол стремительно приближался к Хогвартсу, к Восточной Башне, где Сибилла Трелони, нервно покусывая ноготь, невидяще смотрит на гадальную карту. Женщина подрывается и достает старую шкатулку, высыпает ее содержимое на пол и, падая на колени, начинает рыться в бесчисленных артефактах, амулетах и талисманах. Провидица достала круглую подвеску на длинном кожаном шнуре. В свете солнце блеснул знак Верданди, одной из богинь Судьбы. А в Литтл-Уингинге в этот же момент Петуния Дурсль яростно рвала пергамент на тонкие лоскутки. На трепетно любимый и оберегаемый от посягательств чердак она зашла совершенно случайно. Миссис Порке организовывала музей и попросила что-то «исторически-ценное». Искала ордена времен Первой или хотя бы Второй Мировой Войны. А нашла словари и футы исписанного пергамента. Под половицами и в закрытой на погнутый гвоздь тумбочке. — Безмозглая идиотка! Вся в мать. Разозленная женщина подхватила книгу и запустила ее в стену. А потом села на пол и горько заплакала. Услышав гулкий удар, Дженнис Порке вжала голову в плечи и поспешила уйти не прощаясь. Уже подходя к дому на окраине улицы, женщина заметила двух девушек в черных балахонах, что чертили странный рисунок. «Наверное сектанты» — решила Дженнис и поспешила домой, но стоило ей лишь отвернуться, как все забылось.