Исток (ранее Оуробор)

Завтрак всегда был особенным ритуалом в доме Блеков. В отделанную голубым бархатом общую столовую спускались все обитатели дома. Дань традиции. За столом никто не разговаривал и единственным нарушением тишины могли быть лишь пожелание приятного аппетита или просьба передать сливочное масло. Утренняя трапеза не терпит суеты. Как бы Сириус не ненавидел свою фамилию и семью — он не смог победить пришедшую из раннего детства традицию. От голубого бархата на стенах остались лишь проеденные насекомыми ошметки на темном дереве, на пожелтевшей от времени скатерти, что так удачно скрывает странные пятна на столе, стоят лишь два блюда и заварник с кувшином сока, а девушка напротив никак не похожа ни на мать, ни на одну из кузин, да и Сириус, если по правде, не тянет на лорда... Как бы то ни было, Гермиона Грейнджер упорно давилась яичницей, стараясь не краснеть перед немигающим взглядом крестного подруги и не смотреть на висящую слева картину. Не получилось. Теперь понятно почему Сириус таким вырос. Бедняга, если каждое утро смотрел на такое, а ведь есть еще подобные картины. — Вкусно? — А? — кажется, написанный неизвестным рыцарь ей подмигнул и обозначил поклон кто-то в маске. — Вкусно? Или мне стоит посадить голову Кричера на кол, так сказать, продолжить славную семейную традицию? — Сириус не шутил. Спокойный, обыденный тон, словно речь идет о списке покупок или уборке дома. Грифиндорка уронила вилку. Столовое серебро звонко ударилось о светлый с синим узором фарфор. Бедный-бедный Сириус послал воздушный поцелуй какой-то кокетливой леди в золотом платье и снова смотрит на Гермиону. — Нет-нет, все замечательно. Выше всяких похвал!— в подтверждение девушка наколола пару кусочков картофеля и с аппетитом проглотила. — Точно? А то что-то мало ешь. Гермиона пожимает плечами, стараясь не поднимать взгляд и лишь отметила очередной хлопок. Третья порция. Сириус Блек помешался на еде и порядке. Мужчина нахмурился и явно хотел сказать что-то еще, как в соседней комнате послышался грохот. — Достали. Стоило ли ставить фиделиус, если каждый второй приходит ко мне, как к себе домой! — он закатывает глаза, мимоходом отмечая новую плесень на потолке. Полоумный Кричер получил приказ возродить оранжерею и не мешаться под ногами. О потолке речь не шла. — Мистер Блек... — Ма... — кашель, — Мио, зови меня Сириус, не такой уж я и старый, всего лишь... — Ровесник родителей, — Гермиона все никак не может привыкнуть к такому сокращении имени, но лишь сжимает вилку крепче и откладывает прибор. — Хм, ну да, — он хмурится и резко, — Сидеть! Девушка подпрыгивает от неожиданности. Грохот за стеной стих. Теперь слышен лишь шорох. Мимолетный взгляд на брегет и тихое: — Сами явятся, до окончания завтрака осталась лишь четверть часа, они опоздали и теперь будут ждать полдник. Кричер проследи. Приятного аппетита, Гермиона. — Вам... — недовольный взгляд и девушка чувствует, как холодеет, — Тебе тоже. Да, утренняя трапеза всегда имела большое значение в доме Блек и то, что последний из семьи презирает свою фамилию — не показатель перемен традиций. Изнывающая от любопытства Гермиона Грейнджер закусывала губу, стараясь не смотреть на слишком спокойного Сириуса Блека и не обращать внимание на гулкие стуки в дверь. Незваный гость — хуже врага. Ровно через пятнадцать минут и ни секундой дольше с тихим хлопком исчезают все приборы и блюда. Со вторым хлопком на столе появляется ваза с пионами — любимые цветы Гермионы и Вальпурги, матери Сириуса. Едва ли не единственная причина по которой сумасшедший домовик не строит козни "презренной гостье". Ну и еще трепетная любовь ко всевозможным кровным ритуалам. Ровно через пятнадцать минут и пятнадцать секунд в столовую вваливаются, иначе не скажешь, Рон Уизли и Невилл Лонгботтом. Девушка едва удержала себя на месте. Из-за стола еще не позволяли встать, Гермиона не была уверенна, надо ли оно, но лучше сидеть тихо. Обнять друга можно и после. — Сегодня пятое августа? — Тридцать первое июля, Сириус. — Спасибо, Невилл, но я не тебе, — тихий вздох, — Вот скажи мне, М-мио, на кой черт из моего дома делают детский сад? Снейп обещал прислать к пятому августа. Гермиона лишь пожимает плечами, стараясь не напоминать о своем возрасте. — Мы сбежали. — Что? Два крика слились в один. Рон морщится, бросает сумку на пол и присаживается на стул. Сириус Блек в который раз за несколько дней жалеет о спрятанном домовиком роме и виски. Невилл Лонгботтом, достойный продолжатель стлавной традиции, стоит с опущенной головой в привычном ожидании взбучки. Из оцепенения выводит бой часов. Девять утра. — Время почты, — Гермиона почти привычно вздрагивает от скрипящего голоса домовика. На столе с хлопком материализуется поднос с газетой и парочкой писем с печатью банка. Невилл бросает взгляд на газету и стремительно бледнеет. На огромной, почти на всю страницу черно-белой фотографии был изображен тлеющий Рассел-сквер. — ВИВАТ В ЧЕСТЬ ГРЯДУЩЕГО ДНЯ РОЖДЕНИЯ НЕВИЛЛА ЛОНГБОТТОМА, — читает Гермиона и морщится, — Эта писака Скитер переходит все границы. Сириус, она пишет, что Невилл сжег почти целую площадь. Только послушай: "слава Мерлину, никто из маглов не пострадал, иначе Королева Англии могла бы поднять вопрос об отчуждении или тотального контроля". Возмутительно! Гермиона в пылу даже не заметила, как обратилась к крестному подруги на ты. Сириус мог порадоваться, если бы не ужас на бледном лице Рона и вжавший голову в плечи Невилл. — Гермиона, не знаю как сказать, но это правда. — Что? — она запустила руки в волосы и прикрыла глаза едва сдерживая ярость, — Невилл, ты и правда в честь дня рождения сжег площадь? Девушка подняла взгляд и даже видавшему многое Блеку стало не по себе. Был у Гермионы Грейнджер особый взгляд: полный ярости и непонятной горечи напополам с разочарованием — так обычно смотрела на сына Вальпурга. Рон просто медленно, стараясь не делать резких движений, запрятался под стол: с таким взглядом мама обычно бросает скалку или отправляет убирать у упыря на чердаке. В назидание глупым потомкам. Невилл постарался стать невидимым, но беспалочковая невербальная магия такого уровня — удел директора Хогвартса. — Н-нет. Ты все не так поняла, там были дементоры. — Дементоры? Почти в центре города? — выглядывает, — Признайся, тебе просто не хватает внимания, дружище. Гермиона молча стукает по столу, Блек делает прицельное движение ногой. Понятливый грифиндорец демонстративно поднимает открытые ладони, закрывает рот на невидимый замок и снова отступает под стол. Может хоть теперь отдохнуть получится, особенно если мягкая сумка будет вместо подушки? Лучшего друга заспанный Рон встретил подрагивающей волшебной палочкой и удивлением: какой-то потерянный Невилл Лонгботтом уперся лбом в косяк и методично стучал в окно. Грифиндорцам повезло, что шестого из сыновей Уизли в последнее время мучает бессонница. Нежданый гость молча прошел в спальную друга, волоча за собой сумку и, не раздеваясь, лег спать. Рон, на это пожал плечами и тоже завалился на кровать, стараясь не думать о грядущем утре. Молли Уизли испытает чувство дежавю, когда увидит темную макушку, и просто поставит еще один прибор. Для ее шестого сына все было не так просто. Слишком странное поведение лучшего друга настораживало и обещало уже опостылевшие приключения. Нахмуренные брови, постоянное молчание, даже не жалуется на плотоядную лиану и бабушку. Обычно после такого продолжительного затишья наступала Буря. И, кажется, ему не выстоять в одиночестве. И простая фраза: "Давай сбежим" — была почти ожидаема. Осталось лишь отпросится у мамы. Главное, не потерять остатки мужского достоинства в процессе и не упасть на колени. В семь утра идея казалась блестящей, в восемь, после разговора с мамой — поблекшей (пришлось умолять), но по прежнему привлекательной. Сейчас же... Рону стало откровенно жаль нервно кусающего губы друга. А еще стыдно и страшно, если вспомнить утренние обещания маме. Как же тяжела настоящая дружба. — Да ладно тебе, Гермиона! Это и правда была дементоры. Нам пришло извещение, — Рон решил все же выползти из-под стола (грифиндорец все же) — Дай, — приказ и протянутая рука, у воспитанного в матриархате Невилла просто не было шанса и это понимали все, за исключением недовольно поджавшего губы Сириуса. Гермиона вырвала желтый конверт со сломанной сургучной печатью и вынула письмо. "Уважаемый мистер Н. Ф. Лонгботтом, Мы получили сведения о том, что сегодня вечером в семнадцать минут первого ночи, Вы использовали заклинание Патронуса и Адского Пламени в магловском районе на Рассел-сквер. В связи с серьёзностью нарушения Вами Декрета о разумном ограничении применения магии несовершеннолетними, а так же тем, что было произнесено и задействовано условно темное заклятие, для исполнения которого необходима лицензия, Вы подлежите исключению из Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс. Представители Министерства прибудут к месту Вашего постоянного проживания для утилизации Вашей волшебной палочки. В связи с тем, что среди прочего было произнесено и задействовано условно-темное заклятье, для использования которого необходима лицензии; а так же тем, что Вы уже получали официальное предупреждение за нарушения Декрета о разумном ограничении применения магии несовершеннолетними в соответствии Параграфам 13 и 35 соответственно, Вы вызваны на дисциплинарное слушание в Министерство Магии в Девять часов утра Двадцать пятого августа. Искренне Ваша, Сотрудник отдела по борьбе с неправомерным использованием магии М.А.Хопкерк" Гермиона глубоко вздохнула, Рон сочувственно сопит и думал, что бы сказала мама — испугался и с тоской глянул на картину. Передернулся, это был тот самый пир во время чумы, от которого тетя в восторге. Невероятный оксюморон: праздник на фоне тлеющего города, поднятые кубки, огромные блюда, от которых ломится длинный стол, радостные улыбки и синюшные тела, что выглядывают из-под кипейно-белой скатерти. — Адское Пламя? Иначе никак? Лонгботтом смутился и начал бормотать о счастливых воспоминаниях, вернее их отсутствие и дяде Элджи, что советовал: "если не можешь победить — уничтожь так, что бы пепла не осталось". Возмущенная Гермиона хватала ртом воздух, чтобы разразится обличительной речью. — Тишина! Сириус хлопает ладонями о стол, где-то наверху раздался грохот. Грифиндорка испуганно замолчала, когда поймала на себе взгляд потемневших глаз: вспомнилась Гера. — Прости, увлеклась. — Ладно. Сегодня тридцать первое июля. День рождение Невилла. — И Геры. — И Геры, — соглашается мужчина, — Шестнадцать лет исполняется лишь раз. Надо отметить хорошенько. А по поводу дисциплинарного слушанья — не парьтесь, дети. Дамблдор не допустит беды. Повеселимся? Грифиндорцы неуверенно улыбаются. Блек потирает руки с предвкушением: столько всего надо успеть. Он мысленно составлял список дел. Пусть и на пятерых, пусть и маленькая, но вечеринка. Хотя если пригласить Уизли и молодых членов Ордена, что в любом случае придут — не такая уж и маленькая. — К стати, о птичках. Кричер, выпусти барышню из темницы. — Кого? — переспрашивает Рон у Гермионы, но та лишь машет рукой, показывая замолчать. — Послушный Кричер уже исполнил приказ недостойного хозяина, неуважаемая гостья не желает спускаться к недостойным спутникам, — проскрипело ехидно из пустоты. Сириус усмехается и приложив палочку горлу кричит: — Гера, не стесняйся, здесь все свои! Сириус и сам не знал, что хотел увидеть, но точно не это. Темно-синее, почти черное, платье плотно облегает худощавую фигуру и мягкими складками стелиться длинным шлейфом позади. Девушка идет плавно, приподняв длинноватое платье, открывая босые ступни, и опустив взгляд в пол, на левой руке блестит сапфир в серебряном браслете. Вальпурга, что решила подсмотреть за ссорой сына и гостей уронила лорнет и тихо прошептала: — Андромеда? — взгляд на аккуратно собранные в пучок волосы и слишком зажатое в руках платье. Невилл от удивления промахнулся и сел мимо стула. Гермиона закрыла лицо руками и Рон утешительно гладил подругу по подрагивающему плечу. — Что на тебе надето? — Платье, мистер Блек, — тихо прошелестела в ответ и присела в книксене, — теперь мое поведение достойно? Лицо Сириуса исказилось и маг просто поднял голову к потолку, что-то старательно шептал. Судя по покрасневшим ушам сидящего рядом Рона явно нецензурное и выразительное. Вальпурга Блек поднимает лорнет и тихо произносит уходя в глубь портрета: — Беллатрикс, чумовая девчонка Белла. Эх, мало тебя мать порола в детстве. Брошенные вскользь слова отмечает лишь привыкшая запоминать все Гермиона и по-новому смотрит на подругу, отмечая норовившие растянутся в ехидную усмешку подрагивающие губы и спрятанный блеск зеленых глаз. Девушка качает головой, доиграется подруга. — Кто позволял рыться в вещах? — Мистер Блек, мое платье безвозвратно испорчено, чинить одежду магией не умею, да и бесполезно это с шифоном, — Гера говорит не поднимая взгляда от дубового пола, Сириуса это неимоверно злит. Она понимает это, но действует согласно найденному на полке учебнике, вернее заметкам на полях. — Спросить у Гермионы? — Вы запретили и я не имела возможности спросить... — пожатие плечами и намек на улыбку. Сириус глубоко вздохнул, призывая спокойствие, бросил мимолетный взгляд на грифиндорцев, на трепетно прижавшую руку к груди леди в золотом платье. Вздохнул. Досчитал до десяти. Не помогло. Доведут. Кажется воспитание детей — искусство непростое. Одетая в одежду кузины крестница была отчасти права, но что-то в душе протестовало и требовало возмутится. Она слишком тихая и это полное неуловимой издевки: "мистер Блек", еще наследником рода Блек назвала бы. Достала. — Сын лорда Блек, — словно подслушав мысли тихо произносит девушка, — могу ли я... — Все потом! — он буквально вскакивает со стула, — Пошли, Зараза. Сириус взмахивает палочкой и платье укорачивается до колена. — Дети, оставьте от дома хотя бы цоколь. Все же память предков. Сириус крепко сжимает предплечье Геры и тянет к камину, девушка забыв о избранной роли упирается. — Иди-ка в гости. Достала ты меня, крестница. Щепотка пороха. Рев изумрудного пламени, Гера дергается, но Блек толкает девушку в спину. — Мунго! Сириус заносит ногу для шага, но замирает, словно наткнувшись на невидимую стену. — Черт, я же в розыске. Шаг назад. Разворот и не обещающая ничего доброго улыбка. Золотое Трио нервно переглядывается, Гермиона сочувственно гладит руку Невилла, а Рон пытается передать послание взглядом. Он-то помнит наказание тетушки Мюриэль, что отдаленно относится к Блекам и догадывается о методах воспитания клана. Не зря же Сириус в свое время сбежал от них к либералам Поттерам, что кроме артефактов почти ничего не видели и не понимали. — Детки, давайте поговорим о том, что надо думать прежде, чем что-то делать. Невилл! Адское Пламя? Серьезно? *** Босоногая Гера Поттер выпала из камина в Больнице Святого Мунго и, отряхиваясь, похромала в сторону Привет-Ведьмы. О том, что у нее день рождения никто и не вспомнил. А крестный опять недоволен. Гера обычно проводила этот день с дядей, тетей и кузеном. На столе были: торт, фрукты, лимонад и легкое вино. Именинница в этот день спала дольше и не заходила на кухню. А сегодня она неимоверно голодная, после хлеба с водой, в чужом платье и босая идет "в гости" к родителям. — Добрый день! Вам нужна помощь? — Нет, — в горле внезапно пересохло и стало трудно говорить, — мне бы проведать родителей. Поттеры. Девушка кивает головой и буквально ныряет в стеллаж слева. Гера нервно постукивает ноготками о мраморную столешницу. Вынырнула Привет-Ведьма и быстро с охапкой свернутых пергаментов. «Меган Фоксли», так было написано на бейдже, перебирала свитки, порой бросая заинтересованные взгляды на странную посетительницу с испачканным сажей лицом. — Поттеры: Арнольд, Джеймс Флимонт, Лили Ирис, Себастиан? О, последний Пергисон нашелся, — Гера молчит, закусывая губу, — Так вам кого проведать надо? Арнольда, Джеймса Флимонта, Лили Ирис или Себастиана, хотя он на самом деле Луис Пергисон? Не задерживайте очередь. — Родители. Поттеры. Джеймс Флимонт и Лили Ирис, наверное. — Наверное? — скептический хмык, — Мэри, проводи к жертвам пыток, Поттеры. Мисс, оставьте палочку, если не готовы — примите успокаивающий бальзам. Гера всегда любила математику, стройный ряд цифр приводил мысли в порядок мысли и успокаивал. Она считала: витражи, шаги, ступени, номера кабинетов и палат. Главное не думать о том, куда идешь. Тридцать шагов до ближайшего камина, холодное пламя, потом еще семьдесят шагов, самодвижущая лестница в сто сорок ступеней. В отделении Жертв Пыток было пусто и тихо, длинный коридор, казалось, не имел конца и безликие двери с маленьким зарешеченными окошками отличались друг от друга лишь номерами. — 375К Поттеры Джей. Ф. с Л. И. Удачи, девочка, — понимающая улыбка и теплый взгляд поблекших голубых глаз. Глубокий вдох, выдох. Комната была светлой. Зеленоватые мягкие стены, белый потолок, иллюзия леса на окне и две постели с тумбочками у противоположных стен. Кажется, они спали, или просто лежали на постелях, укрывшись одеялами с головой. Она долго не решалась сделать шаг, словно чувствуя, что это изменит, разрушит хрупкое равновесие, иллюзию реальности. Реальности, где она всего лишь сирота, одна из многих девочек, что не знают своих корней и места в мире. Одинокая, но безумно удачлива от того, что есть куда пойти. Дурсли. Какая ни какая семья, а не чужой дом, полный детей-волчат с острыми взглядами. Ноги, словно отнялись, мир сузился до размера игольного ушка, а потом вырос. Шаг вперед, еще шаг, и еще. Говорят, родители всегда почувствуют своего ребенка, а может, все дело в излишне громком хлопке дверью. Они зашевелились, откинули одеяла и привстали на локтях. Одинаковые движения, лимонные пижамы, выражение лица, пустота во взгляде, родители казались искаженными отражениям друг-дуга. Гера смотрела на безразличные лица и не видела их. Страшно. Жутко. «Вы мертвы!» — кричит мысленно, но с ужасом находит общие черты. Овал лица, длинноватый прямой нос, разрез глаз, упрямый подбородок… Этих мелочей было так много, что … Это ее родители. Больно смотреть. Ремус Люпин говорит, что только в союзе любви рождается дочь, похожая на отца. Гермиона говорит о доминантных генах. Она копия Джеймса Поттера, только глаза мамины и улыбка, которая пока еще не смело расцветала на сонном лице. — Мама? Папа? Гера говорит шепотом, горло схватил спазм, а к глазам подступили слезы. Родителей она видела лишь на фото и, если бы могла, никогда не видела бы вживую. Там они счастливы, молоды, красивы. Лили тогда еще Эванс имела длинные огненные волосы, сияющие зеленые глаза и просто неимоверно-обаятельную улыбку. Здесь же, от длинной косы, почти до колена, остался лишь блеклый ежик, взгляд опустел и поблек. Мать невидящим взглядом сквозь дочь и кривит губы. Не улыбка, а жаль. Отца она увидела впервые в Хогвардской газете «Глас истины». Там он махал рукой, облокотившись на метлу. Джеймс Поттер принес очередную победу родному факультету. Виват чемпиону. Папа, такое непривычное слово, должен был стать ее опорой, защитником от дергающих за косички мальчиков; оберегать по поводу и без, обязательно обещал бы покалечить кавалеров (так на всякий случай), а на возмущения дочери всегда отвечал бы объятьями и мягким: «Солнышко, за такую девушку, как ты, бороться надо. Цени себя». Гера, кажется, слышала скрежет камней. Так разрушалась ее реальность. Петуния Дурсль столько лет старательно возводила стены башни, что охраняла злобным драконом. Лили и Джеймс Поттеры погибли в ночь на второе ноября. Сперва от автокатастрофы, а потом от смертельного проклятья, — шипела Петуния на вопросы о родителях. Да, шестнадцатый день рождения важен, хоть здесь Сириус Блек оказался прав. Гера Поттер в этот день оплакивала свою несуществующую судьбу... Перед глазами проносились картинки несуществующего прошлого, теперешнего, будущего. Строилась новая иллюзия, где она любимая старшая дочь своих родителей, и у нее обязательно есть младшие брат и сестра. Вредные, капризные, шумные, но безмерно любимые. Возможно, мама сумела бы примирить с зельеварением, а отец с астрономией. И Драко Малфой не посмел бы бросить презрительное: «Предательница крови» или «Бессердечная». — Привет, — тихий шепот на грани слуха и опостылевшая уже улыбка, — меня зовут Гера Поттер. Я как бы ваша дочь. Она делает еще шаг вперед и протягивает руку, чтобы прикоснутся к белоснежной коже мамы, а может и обнять. Ее никогда не обнимали. Родители дергаются назад, смотрят с ужасом и громко мычат, раздается гул сирены, в палату забегает молодая девушка и отталкивает плечом гостью. Гера растерянно смотрит, как ведьма-санитар насильно вливает успокоительное, приговаривая что-то милое и нежное. — Мама... Папа... Гера Поттер со слезами смотрит, как некогда яркие грифиндорцы Джеймс и Лили показывают на нее пальцем, а полные ужаса лица родителей еще долго будут снится в кошмарах.