Annularis

Аллен ненавидел свою лихорадку. Он вообще ненавидел свой модифицированный и мутировавший организм — столько проблем и нервотрёпки приносило ему это идиотское ущербное тело. И эструс был самой ужасной проблемой. Настолько ужасной, что Аллен запирался с лихорадкой в своей каюте на несколько дней, сажал Ковчег на землю, пряча его в каком-нибудь укромном месте, и полностью сбрасывал управление, хотя делал это лишь при посещении Ордена, когда была необходима длительная стоянка. И вот сейчас обнаружилась ещё одна большая проблема. Тики. Он, чёрт подери, переспал с Тики. Аллен глухо застонал в подушку, проклиная всё на свете. На часах было около десяти утра, и Уолкер проснулся несколько минут назад с чётким ощущением удовлетворения и желанием пойти и убиться. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Ч ё р т. Как можно было так проколоться? Поддаться? Вновь наступить на те же грабли? Аллен зажмурился, вспоминая руки парня и его движения — и почувствовал, как тело снова наливается сладкой слабостью, победить которую можно только одним способом. Юноша выдохнул и наклонился, выдвигая нижний ящик комода. Нужно было как-то успокоить себя, заставить перестать думать про это. Перестать представлять это в своих фантазиях и снова переключиться на свои… игрушки. Он достал из ящика резиновый член и прикусил губу, в этот раз совершенно не зная, с чего начать. Все эти годы он считал удовлетворение потребностей своего тела чем-то вроде неприятной процедуры. Да, он получал удовлетворение от этого, ему было хорошо. Чисто физически. Потому что этого требовало его тело. Облегчения. Но вчера… это было что-то совершенно удивительное. В первый раз в своей жизни Аллен ощутил что-то кроме физического удовлетворения от всего этого. Черт, да он стонал, когда Тики прикасался к его руке! К его совершенно нечувствительной руке! Господи. Черт. Господи. Аллен взял смазку и откинулся на постели, выдавливая гель на пальцы и медленно себя растягивая. А ещё Тики так трепетно обнимал его и ласкал языком, и так мягко целовал уродливые шрамы на всём теле, словно они даже и не казались ему противными. А руки… его уродливой руки, которой боялись все дети и многие взрослые, он касался так, словно это было что-то необыкновенное и волшебное. Аллен почувствовал, как член стал наливаться кровью, возбуждённо приподнимаясь. Подумать только, мысли о парне, который наглым способом решил воспользоваться ситуацией, заводили его. Мысли о том, кого касаться было легко, и чьи прикосновения к себе были приятны. Уолкер остервенело мотнул головой, со злой досадой чувствуя, что анус не нуждается в долгой растяжке, — и с запоздалым смущением обнаружил в нём остатки чужой спермы. О боже. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Аллен возбуждённо закусил губу, ощущая жар на скулах, и медленно ввёл в себя игрушку, тяжело задышав. Тики был обиженным и злым — а потом вдруг таким ласковым, что хотелось отдаться на его милость сразу же. И он хотел сказать ему что-то. Хотел объясниться, кажется?.. Аллен помнил, что не позволил ему и слова сказать, помнил, как затыкал поцелуями и гладил, гладил везде и всюду, куда дотягивался, совершенно растеряв свой хваленый самоконтроль и свою браваду. Тики вылизывал шрамы у него на бедре, покусывал его соски, гладил копчик… Он был, казалось, везде — накрывал его собой, прятал от окружающего мира. И путался в движениях, словно не знал толком, как и что делать. Аллен двигал игрушкой в себе и стимулировал член другой рукой. И — матеря себя на все лады, прокручивал в памяти недавние события. Каждый жест, каждый взгляд, каждый вздох. Это было настолько восхитительно, что сердце из груди выскакивало. Аллен развел ноги шире, ужасно жалея о том, что не может уцепиться за крепкое бледное гладкое тело рядом и коротко застонал, не зная, куда себя деть. Если представлять Тики постоянно — как он потом в глаза будет ему смотреть? Разве только нещадно краснея и желая провалиться сквозь пол. А ведь это… это всего лишь химия — Аллен был уверен. Это всего лишь феромоны, выделяющиеся во время эструса. Это всего лишь биологическая реакция организма из-за этой проклятой лихорадки. И все слова Микка — все те ласковые обещания, которым хотелось верить до боли в груди, — не были правдой. Они просто не могли быть правдой. Как бы сильно сам Уолкер ни мечтал об этом. Тики был надёжным и таким, словно… правильным. Рядом с ним было легко, хотелось постоянно его задирать и подшучивать над ним, хотелось смотреть на него, трогать его, обнимать, целовать, наматывать чёрные локоны на кулак… Аллен зло взвыл, обессиленно жмуря глаза, и вытащил игрушку из себя, нашаривая дрожащими пальцами в ящике комода вибратор большего размера и вскользь отмечая, что член Тики был примерно такого же. — Хватит, хватит, хватит! — остервенело зашипел он, перевернувшись на живот, после чего встал на колени и, упершись лбом в подушку, развёл шире бёдра, вводя в себя новую игрушку. Раньше этого хватало. Этого было достаточно. Теперь — уже нет. Теперь хотелось прикосновений, чертовых прикосновений одного чертова человека, который уже, скорее всего, понял, что совершил самую большую своей жизни из-за помутнения рассудка на почве дикого возбуждения. Аллен закусил губу до крови, отрезвляя себя, и потерся набухшими сосками о простынь, глухо стоная и шипя. Черт-черт-черт. Он хотел Тики. Как же он его хотел. Хотел принадлежать ему. Хотел присвоить его. Так вот что это было там, тогда — в лаборатории. Тогда, когда Аллен вешался на него, стремясь обнять, ощупать, ощутить. Господи-господи-господи. Это была жажда не просто близости, а чего-то… чего-то куда большего. Жажда быть чьим-то. Жажда иметь кого-то надежного рядом. Жажда наконец-то прикасаться к кому-то, кто не будет противен — напротив, кто всегда обнимет и всегда защитит. К кому-то, у кого потрясающий голос. Аллен снова вспомнил, как Тики блуждал по его телу пальцами, пересчитывая позвонки, как нетерпеливо и властно прикусывал соски, как бережно касался мёртвой руки, вызывая лихорадочную дрожь и совершенно не испытывая отвращения. Вспомнил — и кончил, даже не включив сам вибратор. И вновь взвыл, в бессильной злобе сжимая простыни, которые затрещали по швам, и жалобно всхлипнул, напоминая себе какого-то неудовлетворённого котёнка. Бесит. Бесит. Как же. Бесит. В эти дни, когда лихорадило, всегда хотелось только спать и удовлетворять себя, потому что иначе жизнь превращалась в ад. Аллен вытащил вибратор и перевернулся на спину, кусая губы и коротко стоная, потому что отголоски оргазма прошивали все тело словно бы током, пуская жидкий огонь по венам и заставляя дрожать. Зажмурившись, он сдался и, сжав в ладони слегка опавший член, снова представил Тики — горячего, порывистого, сильного, до хруста в костях прижимающего его к себе и хрипло стонущего при каждом толчке. Аллен хотел его. Он хотел взять его. Хотел также гладить его бедра, вылизывать шрамы на руках, целовать за ухом, придавливать к постели и… Вот черт. Весь оставшийся день Аллен спал, тёрся постоянно возбуждающимся членом о простыни, вводил себя все свои игрушки (даже те, которые никогда до этого не использовал, но купил как-то не глядя) и представлял Тики, с обречённой злобой уверяя себя, что это просто потребность организма. И что скоро всё это пройдёт. Но к ночи этого же дня ему уже так хотелось вновь прижаться к Микку, что в голове всё просто отшибало. Хотелось сию же секунду прийти к нему, обвить руками шею и целовать — долго-долго. Так, чтобы губы покраснели, распухли и покалывали. На следующий день выходить из комнаты юноша тоже поостерегся — мало ли что, вдруг кинется на Тики как безумный?.. Тогда тот точно уйдет, и Аллен больше никогда его не увидит. И не прикоснется — даже случайно. Зато мечтать о нем будет постоянно, будет проклят этот чертов эструс, эти чертовы особенности мутировавшего тела, и это чертово, чертово притяжение. И почему Хев не остановила их? Почему не появилась? Она ведь могла. Могла! Она же точно видела! Аллен знал, что видела! Ковчег ещё пропел, что Хев пряталась рядом, но эта чертовка решила всё пустить на самотёк. Предательница! Предательница! Будто бы это не ей было известно лучше всех, как Уолкер боялся таких прикосновений. Вообще… всего такого. Но нет, она решила не вмешиваться. И в Аллене бушевала обида — он же верил ей! Как той, которая никогда не предаст и не обманет! Чёрт. Чёрт. Чёрт! Хотелось нестерпимо прикоснуться к Тики. Хотелось обнимать его и целовать, зарываться носом в чёрные волосы, тереться о голое тело, почувствовать в себе. И взять его самого. Ловить судорожные вздохи и глухие стоны. О, Аллен теперь знал, что стонет парень красиво. И только стоило ему об этом подумать, как в каюте соткалась Хев, обратившись бесформенным облаком под потолком.  — Пришла? — едко поинтересовался Уолкер, больше огорченный тем, что его фантазии прервали, а не чем-либо еще. — Сталкерша газообразная!  — Попрошу без оскорблений, — фыркнула в ответ Хевласка, на секунду представая в своем женском обличии и весело усмехаясь. — Я решила, что буду лишней, когда ты потянулся к нему за объятиями. И еще скулил что-то о том, что этого не должно быть, идиот чертов!  — Да этого и не должно было произойти, — убито простонал Уолкер, переворачиваясь на живот и пытаясь отогнать поселившийся на периферии сознания образ. — Ведь это же все феромоны, Хев! Это просто запах, который крышу сносит, черт побери!  — То-то Тики постоянно смотрит по сторонам как будто кого выискивает, — закатила глаза Хевласка. Аллен вздрогнул, подозрительно переведя взгляд на неё, и неверяще фыркнул. — Ну мало ли кого он может выискивать, — неуверенно пробормотал он, чувствуя, как внутри всё вновь распаляется. — Ну чёртова лихорадка! Ненавижу! — чуть ли не прохныкал Уолкер, размашисто потеревшись членом и ноющими сосками о кровать.  — А кого еще он может выискивать? — нарочито похабно прищурилась девушка. — Хватит мотать на кулак сопли, Уолкер, бери быка за рога, он в тебя влюблен, но сам этого еще так и не понял. Ты просто не видел, как он на тебя обычно смотрит!  — И когда ты стала таким знатоком человеческих отношений? — пропыхтел себе под нос юноша, стискивая зубы и бессильно утыкаясь носом в подушку. — И самое главное — когда ты стала адвокатом Тики? — Кем только с тобой не станешь, братец! — высокопарно пропела Хев, погладив Аллена по голове. — Просто иди к нему и вали, раз так не терпится, — хохотнула она, и Уолкер недовольно дёрнулся, сильнее сжимая подушку. — Нет, не пойду. Это не нужно. Это пройдёт, — процедил он, больше пытаясь уверить в этом себя, чем девушку. — Тогда я приведу его сама, что скажешь? — хитро поинтересовалась Хев, и Аллен замер, почувствовав, как всё у него затрепетало только от одной возможности. Но это же всё только из-за феромонов! Только из-за этой проклятой лихорадки! Вот она закончится уже завтра к ночи, и всё вернётся на круги своя. Ничего не вернётся. Как же он посмотрит Тики в глаза? Глаза у Тики светло-карие с золотой прожилкой — какие-то почти желтые, почти кошачьи. Потрясающие. Вчера Тики на него смотрел как на сокровище, как на что-то совершенно восхитительное, не виданное прежде. Великолепное. Как будто действительно был влюблен.  — Замолчи, — глухо произнес наконец юноша. — Мне хватит имитации. Завтра это просто… просто закончится, вот и все. И все будет как прежде.  — Ну да, конечно, — Хевласка снова разлилась зеленоватым облаком под потолком, — посмотрим, что ты скажешь на это завтра. Надо ли говорить, что назавтра все осталось как прежде? За исключением того, что Тики, которого Аллен хотел со страшной силой хотя бы увидеть, не пришел на ужин. — С выздоровлением, капитан! — обрадованно воскликнула Линали, с улыбкой поприветствовав его. — Как я понимаю, скоро снова выдвигаемся в путь? Уолкер лишь потерянно кивнул, запоздало понимая, что примчался сюда сразу же, как почувствовал себя лучше. Хотя обычно после окончания эструса он ещё всю ночь отлёживался в постели, опасаясь внезапного возбуждения или обострения. А сейчас — всё закончилось: и больное возбуждение, и нестерпимая жажда, но желание быть с Тики, желание владеть им и подчиняться ему никуда не делось. Это пугало. Потому что он впервые испытывал что-то такое. Вот только объекта чувств тут не было. Может, Хев была права, и он опоздал? Снова. Или это все и правда просто его фантазии, и теперь Тики просто… не может отмыться от ощущения, что его испачкали? Ведь Аллен… он же его испачкал, прилип со своими извинениями и так заигрался в это, почувствовав гребанный азарт, что слишком поздно вспомнил о сроках. А когда вспомнил — было уже поздно. Потому что… Что ж, наверное, Аллен изначально знал, что все кончится тем, что он поддастся. Потому что невозможно было не поддаться тому, чьи прикосновения впервые за шесть лет приятны и желанны. Уолкер узнал, что Тики провёл все эти три дня у Мари, возясь с енотами, и лишь днём заходил в столовую буквально на несколько минут — чтобы перекусить и снова вернуться зоопарк. Аллен подавлял в себе совершенно неприемлемую ревность, решив, что так и должно было случиться. Они просто использовали друг друга. Как те мужики, которые нашли его во время первой лихорадки. Которые изуродовали его и осквернили. Только сейчас удовольствие было обоюдным. И этого достаточно. Этого правда было достаточно. Он просто смирится, привыкнет, успокоится и будет радоваться простым прикосновениям и встречам с Микком. Но вряд ли тот захочет оставаться на Ковчеге после такого. Аллен был уверен, что Тики возненавидел его — такого уродливого, грязного, ужасного. И если он всё-таки решит сойти, то Уолкер не будет его держать. Им так будет только лучше. Аллен несколько часов потратил на то, чтобы разобраться со всеми проблемами, которые успели появиться в его отсутствие, поднять Ковчег выше в воздух и направить к Ордену, навестить Клару и поиграть с ней, расслабляясь, и после этого уснул с мыслями о том, что уже совсем скоро вновь увидится с Тимом. Мальчик снился Аллену следующие несколько часов (надо признать, так долго Уолкер не спал давно), и поэтому проснулся юноша в относительно сносном настроении — уже предвкушая, как будет катать ребенка на спине, слушая его смех, как познакомит с маленькой Кларой (Тиму она наверняка понравится) и как будет слушать снова сбивчивые монологи о том, какой Кросс дурак и пьяница, но как Тим его любит, почему иногда и стучит ему по башке. Тим был замечательным ребенком несмотря даже на обстоятельства своего появления на свет и события, предшествующие ему. Пережить смерть родителей было очень сложно, но еще сложнее было продолжать как-то жить и заботиться о ребенке, тогда как совершенно ничего не знаешь о детях. Аллен старался как мог и первый год посвящал Тиму все свое время, почти неотлучно находясь при нем и буквально впитывая его в себя. Каждое прикосновение маленькой детской ладошки, каждый всхлип, каждый смешок, каждый режущийся и вызывающий нестерпимую боль зуб. Аллен любил мальчика всем сердцем и, пожалуй, даже не жалел о том, что все получилось так, как получилось. В конце концов, как и Хев, Тим помог ему пережить смерть родителей, и это… это ведь дорогого стоило. Пусть даже сам мальчик никогда родителей не видел. Иногда Аллен всё-таки жалел, что тот не успел проникнуться к ним той же любовью, что и сам Уолкер. Потому что они были потрясающие. Именно родители научили его управлять Ковчегом, играть на всех музыкальных инструментах, ездить на механических машинах и даже устраивать розыгрыши. Интересно, чему бы Тим научился у них? Иногда Аллен смотрел на него и вспоминал отца — уж очень похож мальчуган был на него: такой же непоседливый, любопытный, шустрый и слегка нагловатый. Уолкер довольно сощурился, вспоминая, что уже через два дня сможет увидеть своего братишку, и посвятил весь следующий день работе. Необходимо было проверить все запасы, все помещения и коридоры на наличие поломок, составить план на ближайшее время касательно поиска и уничтожения лабораторий, сделать несколько новых ловцов Тиму в подарок, поиграть с Кларой и так далее. У Аллена, как капитана всего этого дурдома, было много дел. И отвлекаться на всяких там совратителей, к которым хотелось хотя бы прикоснуться, времени совершенно не было. Потому что Адам сделал свой ход. Первый серьёзный ход за несколько последних лет. И если таков лишь его первый ход — Аллен боялся даже представить, что будет дальше. Ведь если… если он и дальше будет без пощады жечь лаборатории вместе с людьми, чтобы просто привлечь его внимание и поговорить с ним — Аллен придет к нему сам. Потому что допустить такое огромное количество смертей просто нельзя — людей осталось на Земле и так мало, а кто-то должен очистить ее от зашлакованности, кто-то должен вернуть все на круги своя и привнести в существующий порядок вещей новые правила и установки. Новые моральные и жизненные ценности. Точнее, не новые — а старые. Потому что новые ценности, основывающиеся по сути на этом эгоистичном по отношению к природе антропоцентризме, оказались фальшивкой, пшиком. И в итоге едва не уничтожили человечество. Однако и для себя Аллен тоже хотел немного счастья. Да, он боролся. Да, у него была семья — та, которую выбираешь сам, которая верные друзья, всегда готовые подставить свое плечо. Но теперь Аллену хотелось немного больше. Ему хотелось, чтобы его любили. Конкретно его — со всеми закидонами и приступами самоуничижения и ностальгии. Ковчег в ответ согласно прозвенел, и Уолкер облегчённо вздохнул. Но сначала — избавиться от Адама. А с Тики нужно просто объясниться, извиниться перед ним и предложить всё это забыть как страшный сон. Потому что Микк был необходим ему как товарищ и член экипажа — слишком уж долго он за ним наблюдал и присматривался, чтобы теперь так просто испортить отношения и отпустить на четыре стороны. Да и… куда Тики пойдёт? Аллен хотел помочь ему забыть все эти годы экспериментов и ненависти. Но сейчас идти к нему слишком рано — у него дела, у самого Микка тоже дела, Аллен его лишь отвлекать будет, да и вряд ли парень вообще хочет его видеть после такого. Мысль, что Уолкер просто боится подойти к нему, приходилось закапывать так глубоко, чтобы она даже не посмела проноситься в мозгу. Этот день прошёл быстро, без особых происшествий и казусов, как, собственно, и остальные дни: Аллен сверял маршруты, писал списки необходимого совместно с другими членами экипажа, контролировал все процессы на Ковчеге, несколько раз даже возился со своим внедорожником и всеми силами избегал встреч с Тики и, чёрт подери, Мари. Однако ужинов избегать не удавалось. И плохо это было тем, что на ужинах стал появляться Тики. Вместе с Мари. И Аллен ловил себя на том, что почти бессознательно пожирает Микка страждущим взглядом. Потому что… очень сильно скучал. А вот Тики смотрел на него редко. И эти взгляды, они были не такими, каких Аллен от него ожидал. Парень вообще отличался удивительной смиренностью — и это, пожалуй, было еще хуже, чем во время и после проблем с Кандой (с которым Тики, кстати, как донес компетентный источник в лице довольного жизнью Алмы, помирился). И взгляды у него были… какие-то грустные. Обиженные. Как будто Аллен оскорбил его не… не своей природой, ее проявлением, этой своей чертовой неосторожностью, а тем, что ничего не объяснил и не сказал. Как будто Тики был обижен на то, что его игнорировали. А вот Мари вел себя как обычно, только временами бросал на Тики какие-то уважительные взгляды, словно и правда видел его (Аллен всегда поражался тому, как просто Нойз может имитировать повадки зрячего человека), и постоянно, постоянно к нему прикасался. Это бесило до рези в животе. Наверное, именно поэтому по прилете в Орден Аллен уже просто не мог слышать про «этих замечательных енотов», которые вдруг так понравились девушкам с легкой руки Мари, с упоением рассказывающего, какой молодец Тики и как он о них заботится. И еще — он просто не мог смотреть на то, как к Тики вечно кто-то прикасается. Как будто его гаптофобия каким-то чудесным, вашу мать, образом распространялась теперь и на парня. Собственно, как раз по этой причине Аллен и взял с собой в штаб не только Канду (как делал это обычно), но еще и Тики. Потому что он просто не мог оставить его на Ковчеге без постоянного присмотра, при этом зная, что девушки вечно липнут к нему. О да, Уолкер уже стал напоминать себе какого-то идиота, но признавать этого пока еще не спешил. Когда они приземлились рядом с Орденом, намного тише и не так помпезно, как в прошлый раз, на улице стояла глубокая ночь. Аллен не стал снимать светоотражающий барьер и щит Хевласки, благодаря которым Ковчег было невозможно не просто увидеть, но и найти по радарам, и, кинув неловкий взгляд на игнорирующего его Тики, спустился по трапу, сразу же направившись к Комуи. Но, как это часто бывало, если на дворе стояла ночь, то по коридорам штаба разгуливал Кросс с бутылкой какого-нибудь дорогого вина в руках. Так случилось и в этот раз. Канда лишь сердито фыркнул, услышав пьяное приветствие, Микк — непонимающе приподнял брови, а сам Аллен вдруг почувствовал, как всё внутри радостно перевернулось. — Надеюсь, Тима ты не спаиваешь, старый говнюк, — усмехнулся он. — Мелкий он ещё, сопля недоросшая, — ухмыльнулся в ответ Кросс. — Обещал же прилететь неделю назад, стариков твоих мы так и не помянули вместе, — вскользь заметил он, серьёзным взглядом осматривая спутников Уолкера.  — У нас… возникли проблемы, — поморщился Аллен, закусывая губу при воспоминании о родителях и о том, как справил годовщину своих несчастий в этом году. — Адам поджег лабораторию. Сам. Чтобы со мной связаться, — тут же без перехода заявил он, стремясь отвлечь себя от мыслей о стоящем где-то сбоку от него парне.  — Шикарно, — Кросс коротко салютнул. — И по этому поводу ты тоже припил? — ухмыльнулся он. — Малолетний алкоголик, и как ты еще не спился со всеми своими закидонами.  — О, заткнись, — Аллен махнул рукой и наконец сдвинулся с места, кивнув Канде и Тики идти следом. Они поднялись на один из верхних этажей, где обычно обитало начальство в лице Комуи и самого Кросса, а также располагались комнаты для людей с Ковчега, и направились в кабинет старшего Ли. Аллену надо было поговорить с мужчиной по поводу Клары. Тики шёл следом, ничего не говоря, но Аллен чувствовал его пристальный взгляд, отчего хотелось обернуться и попросить перестать, однако он понимал, что будет выглядеть ещё глупее. И зачем он только его вообще с собой сейчас взял? — Кстати, Уолкер, — вдруг обратился к нему Кросс, когда они уже стояли перед дверьми в кабинет Смотрителя, — малец, кажется, и правда, весь в тебя пошёл, — мрачно закончил он и ступил за порог. А вот это была уже совсем хреновая новость. Пожалуй, даже более хреновая, чем сожженная лаборатория. Голова заныла. Аллен вздохнул и помассировал виски пальцами, матюгнувшись сквозь зубы и шагнув за порог кабинета Комуи. Как бы там ни было, надо решать проблемы по мере их поступления. До начала периода полового созревания у Тима есть еще пять лет — это значит, что за эти пять лет нужно успеть поквитаться с Семьей за родителей и всех погибших людей и изобрести наконец сыворотку, способную придать телу мальчика нормальное человеческое строение. Аллен не питал иллюзий относительно того, больно это будет или нет, но надеялся, что Тим, став старше, поймет его намерения и потерпит — потому что это было необходимо. Потому что хотя бы Тим должен быть счастлив. Уж точно счастливее своих родственников. В кабинете Комуи все было как всегда — мало света и много макулатуры. А еще здесь пахло дурным кофе (как видно, жженым) и типографской краской. Зачем столько бумаги, если ею уже мало кто пользуется, компенсируя все электронными носителями, Аллен не понимал, но со своим уставом в чужой монастырь предпочитал не лезть. — Что, тебе уже и кофе сварить некому? Я же, кажется, привозил потрясающую кофемашину, Комуи! — поморщился Уолкер, пиная заснувшего Смотрителя, отчего тот ошеломлённо захлопал глазами. — Аллен? Уже? Что? — глупо осмотрелся он по сторонам и, заметив Тики, приветственно махнул рукой. — Ну как, прижился на Ковчеге? Уолкер замер, горя желанием свернуть мужчине шею, и сглотнул, даже не оборачиваясь к Микку. Чёрт подери, нужно было оставить его на корабле! Помучился бы чуток со свой нездоровой и совершенно неправильной ревностью и всё! Но нет, идиот, захотелось, чтобы Тики был рядом — и вот, пожалуйста, результат! Аллен сгорает от постоянного чувства стыда, смущения и вины, особенно, если объект его мыслей и мечтаний рядом. Ну почему всё вышло именно так? Уолкер последние несколько дней ужасно жалел о том, что нельзя было вернуть всё на неделю назад. Наверное, тогда было бы легче. Хотя бы немного. Или нет. Ах, конечно же нет. Уж себе Аллен врать определенно не мог — он бы, должно быть, почувствовал влечение к Тики даже не будь этой чертовой лихорадки и того чертового сумасшедшего утра на кухне. Самого прекрасного утра в жизни Аллена, черт побери.  — Бывают разногласия, — лица Тики юноша не видел, но голосом себя тот, что удивительно, никак не выдал, — но я даже нашел друзей, так что спасибо за беспокойство, Смотритель.  — Вот и хорошо, — обрадовался старший Ли, — я с самого начала знал, что там тебе самое место! — воодушевленно заявил он. Тики хмыкнул, как будто выражал сомнение, но ничего на это не ответил, а Аллен прикусил губу. Пристальный взгляд, сверлящий спину, внезапно исчез, и теперь он чувствовал себя еще более неуютно. Потому что теперь Тики смотрел на кого-то другого. Кажется, это не лечится ничем. Даже делами. Даже детьми. Даже игрушками. Интересно, что бы сказал ему папа? Аллен вдруг ухмыльнулся. Иногда ему слишком сильно не хватало родителей. Настолько сильно, что он даже не знал, что делать. Потому что вновь терять дорогих людей он не хотел. А Тики определённо уже входил в это число. — Точно, Аллен, — позвал его Комуи, порывшись в стопке бумаг, — тебе письмо. Кхм, от… — он неопределённо пожал плечами, скривив губы. И Уолкер бросился к нему, в панике вырывая конверт из рук.

«Ценному экспериментальному образцу. От Адама»

— Сука, — прошипел Аллен и серьёзно взглянул на помрачневшего Комуи. — Не буду врать, я прилетел только за Тимом.  — Письмо пришло около недели назад, — кивнул мужчина, — аккурат после того пожара, о котором ты мне сказал. Так что… я догадывался, что ты захочешь забрать брата. Юноша кивнул, сосредоточенно сверля взглядом конверт, и помассировал пальцем висок, крепко задумавшись. А потом — сунул письмо в карман и поджал губы. Он изучит его потом. Помни, Аллен, ты должен решать проблемы по мере их поступления и никак иначе, черт бы тебя побрал. Не раскисай.  — Ну, в этот раз я устраиваю обмен, — коротко хмыкнул Уолкер. — Я ведь привез девочку — Клару. Ей три года, два месяца и семь дней. Ее рука больше не будет функционировать как прежде, так что придется сделать протезирование, но зрение мы восстановили.  — Угу, и нянчиться с ней опять буду я, — хмыкнул Кросс, закатывая глаза. Аллен развел руками, бросая на него нарочито насмешливый взгляд.  — Ну вот судьба у тебя такая, — протянул он, — дедушка Мариан. Кросс сердито фыркнул. — Мне хватило тебя и твоего мальца, — он приложился к бутыли, — Неа же было лень с тобой возиться, постоянно оставлял тебя мне, словно я и правда какая-то нянька, — пробурчал Мариан недовольно, и Аллен закатил глаза. — А я ведь не нянька, я — учёный, — веско закончил мужчина, горестно вздохнув, и вышел из кабинета. Уолкер усмехнулся, покачав головой, и вновь повернулся к Комуи. — Значит, обмен? — осведомился тот с улыбкой. — Что ж, я не против.  — Замечательно, тогда, я думаю, ты разместишь ребят, пока я поговорю с Марианом, да? — улыбнулся в ответ Аллен.  — Иди уже, — Комуи закатил глаза. — Все я сделаю, — он хохотнул: — Не эскорт у тебя, а загляденье просто, если хочешь знать. Армию набираешь? Юноша дернул плечом.  — А тебе-то что за дело? Орден не будет в этом участвовать, я ведь правильно понимаю? — он прищурился и скрестил на груди руки. — Никаких связей с Семьей, слышишь? Вообще.  — Нос не дорос указывать, — ухмыльнулся старший Ли, откидываясь на спинку кресла. — Это папаша твой мне условия диктовать мог, а тебе бы постарше быть. Аллен криво улыбнулся, щуря глаза, и заметил, как Комуи напрягся. — Мой папаша сдох уже как шесть лет, а твоя дорогая сестрёнка не сдохла только потому, что я спас её, но! — он сладко хохотнул, вежливо наклонив голову набок. — Кто я такой, чтобы напоминать тебе об этом, верно? Уолкер ненавидел, когда указывали на его возраст, когда вспоминали его родителей и когда относились к женщинам как к бездушным инкубаторам. Комуи умудрился в одном предложении задеть аж две запрещённые темы. И Аллен уже просто по привычке, выработанной годами жизни в одиночестве и постоянном страхе, отвечал на это грубостью. Нельзя казаться слабым. Нельзя дать окружающим подумать о том, что он на самом деле слаб. Комуи отвел глаза.  — Извини.  — Извиняю, — великодушно отозвался юноша. — И ты меня. Привычка, — он пожал плечами и снова помассировал виски пальцами. — Тогда я иду к Мариану, да? — Конечно, только, — старший Ли немного помялся, вновь становясь желеобразной размазнёй, и Аллен закатил глаза, уже зная, о чём пойдёт будущий разговор, — как там моя… — Канда, Тики, расскажите ему, — нетерпеливо бросил он и пулей выскочил из кабинета, по пути попросив сонного Джонни по передатчику отправить Линали в Орден. Так уж вышло, что Комуи обожал свою сестру до потери пульса и демонстрировал это всем, кому не лень было его слушать. Аллен, с одной стороны, понимал, что это так проявляли себя его страх и любовь к Линали, которая с двенадцати лет жила в лаборатории, но, с другой, ему было глубоко плевать. Потому что утирать чужие сопли и внимать бессмысленным россказням он тоже ненавидел. Так что пусть старшего Ли слушают Канда и Тики. Уолкер даже позволил себе усмехнуться, представив их сердитые лица. Впрочем, это было уже не так важно. Юноша хмыкнул и направился к апартаментам Мариана — все-таки помянуть родителей с ним было тоже нужно. Кто, в конце концов нянчился с самими Алленом и был с ним после их смерти? Ибо доля правды в словах мужчины была — родители часто отлучались (и в этом он, дурак и гулена, похож был на них даже, пожалуй, больше, чем хотел бы), а Мариан оставался за старшего. Собственно, он и был старше. Вдвое старше самого Аллена и на пару лет старше его родителей. Правда, на их отношения это никак не повлияло — Кросс вечно издевался, величая Аллена своим учеником, а Уолкер не оставался в долгу и звал его горячительных дел мастером. Иногда юноше казалось, что Мариан — часть его семьи. Но сам он в этом ему ни за что не признается. В спальне Кросса было темно и пахло спиртом, лунный свет приглушённо бился сквозь плотные шторы, освещая неясными дрожащими белёсыми полосами кровать и заваленный склянками, книгами и бумагами стол, а сам хозяин этой свалки развалился на полу, спиной упираясь в ножки постели, и распивал вино, которое в своё время обожал отец. — Ну, за этих идиотов, — приподнял он бокал и отпил несколько больших глотков. Аллен усмехнулся, свалившись рядом с ним, и достал из бумажного пакета несколько бутылей с коньяком, водкой и вином. — Я тебе с подарочком, — ухмыльнулся он.  — Тогда я тебе рад, — отозвался Кросс и сделал еще глоток. — Ну что, рассказывай, что такого могло произойти, что ты дергаешься — и улыбаешься, — он скривил губы в усмешке и вперил в Аллена слишком проницательный для пьяного человека взгляд.  — Ничего не случилось, — закатил глаза Уолкер. Иногда Мариан мог быть дико раздражающим существом, лезущим не в свое дело, но это было даже приятно. Когда за тебя беспокоятся — это всегда приятно. — Просто… эта девочка, Клара… И Адам, — он вздохнул. — Знаешь, у меня совершенно нет желания говорить об этом. Он кривил душой, и они оба знали это, но говорить о том факторе, который, вне сомнения, сильнее всего повлиял на его душевное равновесие, Аллен не хотел. Это было только его дело, и он должен был во всем разобраться сам. Мариан понятливо кивнул, предпочитая не лезть дальше положенного, потому что знал, что Уолкер сам расскажет ему всё, когда будет готов. Тяжело было не рассказать тому, кто заменил тебе обоих родителей после их смерти. — Тогда просто давай выпьем, — предложил Кросс, доставая из тумбочки второй бокал, и налил в него вина. Аллен, обычно предпочитавший пить прямо из горла, благодарно принял поклажу из его рук и задумчиво принялся рассматривать Мариана. Тот, казалось, совсем не старел: алые длинные волосы, сейчас собранные в неряшливый низкий хвост, эластичная кожа без каких-либо морщин, наглая ухмылка на губах, вездесущая маска, скрывающая правую половину лица, и тот самый аристократичный взгляд, который всегда Уолкера бесил. Интересно, как бы сейчас выглядели родители? Наверное, отец был бы еще более острым на язык, чем Аллен его помнил. Впрочем… замена в лице Тима растет достойная, тут ничего не скажешь. Да и что говорить — гены. Юноша сделал глоток горячительного и прикрыл глаза.  — Как Тим здесь без меня? — поинтересовался он в пространство. Аллен спрашивал о мальчике у Кросса при встрече всякий раз, прежде чем самому с ним увидеться. А так как появлялся он в Ордене чаще всего ночью, у него всегда было оправдание — не будить же ребенка, скажем, в четвертом часу утра. Мариан знал, как его «ученик» выкручивается, конечно, но никогда ничего по этом поводу не говорил. В данном случае, для того, чтобы понять друг друга, слова были им не нужны. — Да как-как? — проворчал Кросс, скривив губы. — Вьёт из меня верёвки, вредина мелкая, и ведь видит, что не злюсь, и продолжает вить с завидным упорством. Аллен прыснул, вновь пригубив вино, и покачал головой. — О, в этом он весь в отца, — протянул он. — Да? А по-моему, в мамку, — с сомнением проговорил Мариан, словно и правда задумавшись. — Мамка-то ваша тоже постоянно вила верёвки из Неа, — усмехнулся он.  — Ну, а как ты хотел? — хмыкнул Аллен. — А вообще — стоили эти двое друг друга… Я… — он уронил голову на грудь и вздохнул, — я часто их вспоминаю.  — Да знаю уж, — Кросс дружески толкнул его в бок и отставил бутылку в сторону. — Я тоже, — признался он. — Без них скучно. Тим разбавляет, конечно, обстановку, но он мал еще. И то, что ты решил его забрать… — мужчина потер висок пальцем; голос у него был совершенно трезвым, но Аллен этому ни капли не удивился, — это правильно. Сейчас ему здесь не место. Уолкер хмыкнул. — Значит… — облизнулся он и опасливо выдохнул, до сих не до конца веря в это: — Он такой же? Мариан угрюмо кивнул и бросил на него пронзительный взгляд. — Что, попытаешься избавить его от этого? — Да, — мрачно кивнул Аллен, сжав в напряжении челюсти. — Даже несмотря на то, что с собой у тебя ничего не получилось? — с кривой ухмылкой поинтересовался Кросс. — Почему ты думаешь, что это так обязательно? Ужасная тема. Идиотская тема. Одна из самых ненавидимых тем. Но только с Марианом Уолкер мог обсудить это. — Потому что мужчине не нужна женская фертильность, — грубо выплюнул он, со всей силы сжав в пальцах бокал, отчего тот сразу же треснул, и вино полилось по коже, капая бордовым на ковёр.  — В Семье думали иначе, — повел плечами Мариан. — И знаешь… с одной стороны, я с ними даже согласен в чем-то. Просто это… мягче надо было проводить как-то, а не на невольных подопытных.  — А на ком? — едко отозвался Аллен. — На морских свинках? Или на отчаявшихся людях, может? Отчаявшиеся приходят в Орден, — припечатал он, отставляя треснутый бокал в сторону и с досадой цокая языком. — Есть люди, которые на это согласились бы добровольно, — не обратив никакого внимания на грубость юноши, невозмутимо отозвался Мариан. Аллен стиснул зубы, резко обернувшись к нему, и злобно сощурился. Это была очень, очень сложная и неприятная тема. — И чем оно помогло бы им?!  — Не сверли меня взглядом, — отмахнулся Кросс, — я ученый, и я бы это исследовал. Я не вошел в штат подчиненных Семье ученых лишь из-за морально-этических соображений, — заметил он. — А помочь это могло бы однополым парам. Собственно, данный эксперимент только утвердил бы новые общественные морали и нравы. Аллен гневно поджал губы. Иногда он совершенно забывал, что Кросс был, в первую очередь, учёным и только потом уже человеком, дядей и так далее. Отец часто отзывался о нём как о бездушной скотине, а Уолкер слишком часто забывал об этом. Он-то видел, как Мариан изменился после смерти родителей. Он-то знал, что тот поминал их каждый год, виня себя в глупости и бессилии. — И вообще, — продолжил тем временем Кросс, не обращая внимания на пышущего гневом юношу. — Этот эксперимент актуален до сих пор, потому что фертильных женщин становится всё меньше и меньше, из-за чего рождаемость с каждым годом падает всё быстрее, — он вдруг слегка неловко пожал плечами. — Поэтому отстань от мальца. Просто признайся, что ты боишься за его судьбу.  — Боюсь, — немедленно отозвался Аллен, коря себя за вспыльчивость и силясь успокоиться. После всего произошедшего он просто не желал иметь с этими экспериментами ничего общего, и ему было откровенно плевать на их полезность для цивилизации. — Вдруг его ожидает то же, что и меня?  — А вдруг нет? — вполне резонно отозвался Мариан. — Может, он не будет таким идиотом как ты — сам же говоришь, что он пошел в Неа.  — Но ведь…  — Аллен, — мужчина вздохнул и обернулся к нему всем корпусом. — Чего ты хочешь добиться? Над твоими родителями ставили эксперименты каждый день, сам ты экспериментировал над собой… Начнешь искать антидот — вот тогда Тим и повторит твою судьбу, понял? Уолкер закусил губу, вынужденный согласиться, и, попытавшись успокоиться, глубоко вздохнул. Кросс был прав. Конечно, Кросс был прав — он был старше, опытнее, умнее, смотрел на все проблемы с изрядной долей научного пофигизма и советовал только то, в чём был уверен. Но Аллен всё равно боялся. Тим — это всё, что у него было. Всё, что оставили ему покойные родители. Всё, ради чего эти салочки с Адамом он и затеял. У Уолкера была самая важная цель, из-за которой всё и началось: спасти ребенка. Не дать этому очумелому фанатику найти его. Спрятать его. Уберечь. Самому стать приманкой. Отомстить. — Я лишь не хочу, чтобы из-за этой особенности Адам начал на Тима охоту, вообразив, что теперь у него два… — он поморщился, — ценных образца.  — Тебе нужно уничтожить Семью, и тогда все кончится, — Кросс салютнул ему бутылкой. — Ты сильнее своих родителей, Малыш. И ты не связан с Семьей ничем, кроме их воспоминаний. И если так — их сентиментальность тебе не свойственна. Тебе нужно просто набраться мужества взорвать их гребанный бункер — и не говори мне, что не знаешь, где он — твои родители знали. Взорви бункер, не думая ни о раненых, ни о невинных. Это одна необходимая жертва, понимаешь? Так ты одним махом уберешь эту мерзкую пиявку, этого серого кардинала, который стоит за управлением культурного центра нынешнего общества. Иногда Аллен ненавидел Кросса. Особенно — вот в такие моменты, когда он высказывал всё то, о чём думал сам Уолкер, но что претворять в жизнь боялся. Вот в такие моменты, когда он смотрел так серьёзно, что юноша снова ощущал себя разбитым и желающим сдохнуть ребёнком. Вот прямо сейчас, когда Кросс говорил именно то, что было необходимо услышать, чтобы наконец решиться действовать более сурово. Чтобы наконец сделать свой ход в этих идиотских салочках. Аллен и правда знал о местоположении бункера Семьи. Отец часто повторял, что «нужно остерегаться Японии», из-за чего Ковчег вообще не пролетал над всем Восточноазиатским сектором, потому что в то время система невидимости и скрытности ограничивалась лишь волноотталкивающим щитом да светоотражающими панелями. Это сейчас Хев обеспечивала звездолёт первоклассной защитой от обнаружения, а раньше приходилось не только передвигаться намного медленнее, но и стороной облетать Японию, где и находился главный бункер Семьи. — Семья — это ещё не всё, — угрюмо пробурчал Аллен, поджимая губы. Он хотел поменять сами устои современного общества — больного, паразитического, неправильного. Заставляющего Землю избавляться от людей. Уолкер всегда считал, что планета — это живой организм. Эту мысль ещё в детстве ему высказал папа, а потом она укоренилась в сознании, стала чуть ли не идеологией или даже религией. Аллен не мог назвать себя верующим, но в том, что Земля — организм мыслящий, живой, высокоорганизованный, он был уверен. У него вообще была странная позиция во всём этом: Мари часто отзывался о ней как о пропаганде какой-то секты, Джонни лишь пожимал плечами, не желая в это углубляться, Лоу Фа вообще поражённо взмахивала руками и восклицала, что это «антинаучно». Лишь Крори был с ним согласен, потому что после экспериментов, проводимых над ним, стал разговаривать с растениями словно живыми людьми. Аллен назвать себя учёным не мог. Он разбирался во всём понемногу, при этом не разбираясь ни в чём. Ему была интересна музыка, от которой проку сейчас было с гулькин нос, а потому особо своим увлечением он не светил. Лишь Канда, Хев и Мари знали о музыкальной комнате. И лишь Хев с Кроссом было известно, что Ковчег, на самом деле, управлялся не сколько при помощи крови, как все думали, а при помощи музыки. — Конечно, — согласился Мариан спустя несколько минут молчания и распития вина. — Но Семья — это основа. Уничтожишь их — всё остальное развалится как карточный домик.  — Неужели ты думаешь, что это так просто, Мариан? — Аллен устало помассировал переносицу. У них у всех была одна цель — обезопасить как можно больше людей от перспективы становления жертвами Семьи, но каждый имел свои мотивы. И зачастую эти мотивы были настолько потаенными и глубоко личными, что о них не говорили вслух.  — Ведь идеология Семьи уже распространена в массах, — заметил юноша, — ее буквально втравливают в умы людей.  — И ты будешь просто смотреть на это? — ядовито усмехнулся Кросс, делая еще глоток из бутылки. — А кто ее втравливает? Те пристукнутые ученые, которые с самого начала работали на Семью. Да, идеологию несут в массы — но многих ли она привлекает? — мужчина покачал головой. — Ты просто не присматриваешься, Уолкер. У меня иногда такое ощущение, что ты и правда в облаках витаешь, а не просто живешь в Ковчеге, — заметил он. — Ты говоришь о симбиозе между человеком и природой — но что ты делаешь ради воплощения своих идей?  — А я должен быть как Адам? — сердито выплюнул Аллен, делая глоток прямо из горлышка бутылки. — Агитировать народ и нести добро в массы? Да меня тут же запишут в армию идиотов, работающих на благо правительства!  — А ты не работай на его благо, — Кросс поджал губы. — Ты стань им, — жестко припечатал он. — Чтобы что-то произошло, нужно сделать что-то, а не сокрушаться по поводу того, как все ужасно. Аллен замер, в который раз поражаясь этому смелому заявлению. Мариан несколько раз предлагал ему просто сместить современное правительство и встать во главе нового мира, но сам Уолкер не разделял его взглядов: то ли боялся, то ли не был уверен, что потянет. Он не хотел думать об этом. И именно из-за этого напоминал себе никудышного мальчишку только больше. — Для этого нужно создать новое правительство, учитель. Необходимы люди, поддержка, какая-то база, основа идеологии, хоть какого-нибудь эквивалента для народа, — пробормотал Аллен, закрыв лицо ладонями. — Я лишь хочу… изменить отношение, а не перестроить общество. Бунт, революция, переворот… я слишком слаб и туп, чтобы устроить такое.  — Давай ты не будешь убеждать меня в том, что ты слабее, чем есть на самом деле, — поморщился Кросс. — Тебе не надо перестраивать общество — тебе нужно просто заменить тех, кто стоит у руля. Причем, необязательно у руля будешь стоять ты — надо поставить кого-то, кому ты доверяешь. У этого общества есть все шансы стать процветающим, потому что правительство задало благие цели. Но за этими благими целями кроется подтекст. Тебе нужно просто его убрать.  — Тогда почему этого не сделаешь ты? — проворчал Аллен в ответ. Проворчал скорее для проформы, прекрасно понимая, в чем причина. И Мариан тут же ее озвучил.  — У меня нет Ковчега, — заметил он. — И личных счетов к Семье. В смысле, — с усмешкой поправился он, — таких личных, как у тебя. Уолкер криво усмехнулся ему в ответ и вылил в себя с четверть бутылки под насмешливый взгляд мужчины. Они ещё несколько часов просидели, вспоминая родителей и их проделки, обсуждая различные теории и истории, просто подшучивая друг над другом и ругая Семью. И Аллен мог сказать, что именно сейчас он не думал о Тики, о той ночи, об их отношениях и будущем (хотя какое у них могло быть будущее?). А под утро они разошлись, осушив почти половину заново собранного запаса алкоголя Ордена, и Уолкер уснул совершенно спокойный и даже немного счастливый.