Annularis

Тики ужасно устал и совершенно не представлял, что ему делать. Последние несколько дней его существования — аккурат после разговора с капитаном — оказались просто адом, а после той безобразной сцены в кабине управления Линали постоянно с жалостью на него косилась, а Аллен Уолкер нипочем не желал оставить в покое. Но самое страшное было в другом. Даже после этого совершенно оглушительного молчания, воцарившегося после вопроса Канды, Тики не мог перестать в мыслях называть капитана по имени. А тот оказался фальшивкой — действительно фальшивкой, ибо все в нем было фальшивым, как видно, вплоть до последнего жеста, до последней улыбки — но даже при этом все равно не выходил у парня из головы ни на минуту. Может, потому что постоянно маячил перед глазами и снова доставал идиотскими шуточками и печальными глазами, а может — сам по себе. Тики никак не мог определиться, что же он чувствует по отношению к Аллену Уолкеру, раз молчание мальчишки (очевидно, после слов Канды усомнившегося в его преданности) его так задело, но одно ему было известно точно. То, что Тики сейчас ощущал — это было обидой. Во всяком случае, Мари назвал это чувство именно так, когда Тики сказал, что у него засосало под ложечкой и зазвенело в ушах после обращенного к Аллену вопроса Канды. А Нойзу Микк склонен был верить — тот оказался надежным парнем, понявшим его и его молчание много лучше других. Эта обида жгла Тики изнутри — она сжигала, казалось, все его внутренности, как будто в животе устроили пожар — совсем как тот, что сам он чуть больше года назад устроил в блоке своей мамаши. И зачем только Уолкер вообще полез к нему? И сейчас лезет? Из желания всеобщего поклонения и обожания? Что-то вроде того, что все члены экипажа должны быть с ним в хороших отношениях? Или просто потому, что он хочет потешить собственное эго? Какого чёрта этот мерзкий мальчишка прицепился к нему? Таскается всюду, шагу ступить не даёт, преследует сутки напролёт. И стоило ему только раскрыть рот и произнести первые слова извинения, как Тики не выдерживал и круто разворачивался, стремясь уйти как можно дальше. Этому идиоту даже пришло в голову надеть енотовые ушки (и где только нашёл?)! Как будто думал, что это разжалобит Микка? Ха, да конечно! Тики тогда даже не сдержал рассерженной гримасы и сразу же демонстративно хлопнул перед его носом дверью мастерской Джонни, в которой скрывался весь следующий день после того разговора. Члены экипажа, кстати, ничего не знали. Только Линали, Канда и Мари с мальчишкой, которые ничего никому не рассказали, оставив этот конфликт только между собой. С одной стороны, Тики это радовало — не хотелось бы быть объектом сплетен и чьих-нибудь разговоров. Но с другой стороны, ему всё больше и больше казалось, словно сам Уолкер заставил их всех молчать, чтобы скрыть свой позор. А в том, что это был самый настоящий позор, Микк был уверен. Чтобы великолепный Аллен Уолкер, да так крупно ошибся! Хотя, конечно, краем сознания он понимал, что всё это глупости, и просто все они молчали из чувства вины, солидарности и так далее, но обида жгла и жгла его изнутри, показывала мерзкие образы и наталкивала на эти идиотские мысли. Тики хотел покинуть Ковчег. Тики не хотел покидать Ковчег. Прошлым вечером он взял у Джонни из лаборатории пару баллончиков белой краски и вернул свою каюту в первоначальный вид. Эта яркость донельзя его раздражала, а белый… Ну должно же в его жизни быть что-то стабильное. Вот лаборатории и вернулись — они же были с ним двадцать два года — почти всю его жизнь. Или это он всю жизнь в них провел. Это было в сущности не так важно, просто утром Тики проснулся ненавидящим это место, и эта ненависть в полной мере его устраивала. Она должна была укрепить его решимость покинуть Ковчег, как только тот вновь окажется на земле хоть на минуту. Просто сбежать — это, конечно же, трусливо и совершенно не по-мужски, но Тики было настолько плевать на это, что страх даже перестал вызывать у него отвращение к себе. Потому что все, что он делал в своей жизни сам — убегал. Это была его стезя, наверное? — бежать не разбирая дороги и не оглядываясь через плечо, чтобы лишний раз не раздирать потом ногтями только заросшие раны и не расковыривать только начавшие исчезать следы от неаккуратно поставленных капельниц. Каждое утро стабильно в пять Тики ждала очередная капельница. Кто бы мог подумать, что он от этого за прошедший год так отвык? Больше Тики не собирался обманываться никогда. Мать уничтожила в нем всякое расположение к окружающим людям, когда ему было четырнадцать, и он вступил в полную фазу полового созревания. Он не хотел вспоминать об этом. Он не хотел, чтобы Уолкер напоминал об этом. Но Уолкер напоминал — он окутывал, обволакивал своим присутствием, и Тики казалось, что он запутался как муха в паутине; что он в ловушке, из которой нет возможности выбраться. Но выход ведь есть всегда, и в этот раз он ничем не отличается от прежних решений Тики. Надо бежать. Но бежать ему не давали. Уолкер как будто делал всё, чтобы желание свалить отсюда росло с каждой новой идиотской шуткой и попыткой помириться, но эта каждая идиотская шутка и попытка помириться словно бы завязывали на нём новый узел, приковывающий к этому чёртовому Ковчегу. Иногда хотелось заехать мальчишке по роже. Особенно, когда тот улыбался и отпускал шуточки, смысл которых Тики уже давно перестал улавливать. Мерзкий мальчишка. Гадкая подлиза. Хотелось задеть как-нибудь побольней. Чтобы стереть это выражение с лица. Хотелось увидеть настоящие эмоции. Настоящее желание получить прощение, а не это жалкое подобие. Такой Уолкер бесил и раздражал, казалось, что он желал добить Микка и добивался этого всеми силами. Хотелось кричать. Орать в полный голос не переставая. Потому что хватит притворяться, твою-то мать, хватит-хватит-хватит! Тики тряхнул головой и уткнулся носом в подушку. Теперь, когда стены вокруг снова были белыми и безликими, ему казалось, что даже постельное белье пахнет исключительно медикаментами. Это наводило на мысли о том, что Аллен Уолкер ему сейчас просто снится, и на самом деле ничего этого вообще нет. И прошедшего года на деле — не было. И сожжённого блока, и кучи бесноватых, которых перед этим перевозили в блок утилизации, и… Вообще ничего не было. Сейчас часы покажут пять утра, и в комнату снова придут врачи, чтобы сопроводить на очередную капельницу. Наномашины вводились тоже каждое утро. Чем их больше, тем лучше, считала Лулу Белл. Тогда Тики часами лежал привязанным ремнями к кушетке в своей персональной палате и фактически каждой клеточкой тела чувствовал, как внутри него все меняется. Благодарен матери он был лишь за одно — благодаря нано он стал развивать огромную скорость. И именно эта скорость впоследствии помогла ему сбежать. От размышлений и злости его отвлекли кусачие цветочки, каждое утро ровно в четыре облизывающие его голые пятки. Тики закатил глаза, встал с постели, умылся, оделся, покормил этих обжор припасённой колбасой и направился в столовую, надеясь, что капитан, обычно перекусывающий в два, уже смылся. Но, видимо, судьба была к нему не благосклонна — Уолкер сидел за столом, рядом с ним — небольшая и уже пустая тарелка и кружка с чем-то напоминающим кофе, в руках — голопланшет. Мальчишка не строил идиотские рожицы, когда был один. Он не улыбался, не ластился, не щурил глаза. Когда рядом никого не было, Уолкер был серьёзен. Глаза его цепко смотрели вперёд, лицо было расслабленно, уголки губ слегка опущены. Тики даже замер на мгновение, в очередной раз засмотревшись на него, но сразу же себя одёрнул. Он не позволит себе обмануться вновь. Парень прикусил губу, застыв на секунду в дверях, а потом мотнул головой и решил просто… пробежать мимо. В последнее время он пользовался этой способностью своего организма все чаще, так что… почему нет? Это будет бесшумно, и уткнувшийся в свой планшет Уолкер даже его не заметит. А потом Тики просто поест на кухне, не выходя в зону, служащую столовой, или также пробежит мимо и отправится к себе в комнату. Так он и сделал. Оказавшись, на кухне, Микк чутко прислушался и понял, что Джерри, по всей видимости, еще спит — и немудрено. Обычно в такое время тот просто оставлял Уолкера одного, чтобы не слушать его попрошайническое нытье, и уходил к себе, потому что четыре утра — это вам не шутки. Тики достал из холодильника тарелку с полюбившимися отбивными (похоже, повар специально для него их делал, потому что в основном больше никто на корабле не жаловал свинину — кроме Уолкера, который, казалось, ел абсолютно все) и одно из небольших блюд со сдобной выпечкой и поставил все это на поднос. Пожалуй, надо было хотя бы навести чай, но с чаем, как полагал парень, слишком сложно будет пройти мимо Уолкера обратно, потому что тот наверняка расплескается, и это будет очень заметно. — Да-да-да, я понял, что тебе не нравится стоять на месте, но и ты меня пойми, — вдруг раздался сердитый голос капитана, и Тики опасливо сжался по какому-то совершенно идиотскому наитию. — Ну перестань ныть, «Лунная соната» в твоём исполнении меня раздражает, — фыркнул Уолкер, и Микк заинтересованно прислушался, сразу же себя одёргивая. Не его это дело, с кем мальчишка переговаривается ночью в столовой. Пустой. — О, очень смешно, — зло протянул Аллен. И вдруг принюхался, шумно вдохнув воздух. Тики мысленно чертыхнулся, совершенно не представляя, что делать, потому как стул в столовой скрипнул по полу ножками, и раздались стремительные шаги.  — Кто… — лицо мальчишки как-то странно просветлело, когда он увидел замершего в замешательстве Тики. — Доброе утро! — Микк поморщился и коротко кивнул в ответ на широкую улыбку. Что ж, терять ему было нечего. Придется поесть в столовой, потому что… хотя Тики и называл себя трусом, так низко падать — сбегать от капитана прямо у того из-под носа — он не собирался. Парень прошел в столовую зону, совершенно забыв про чай, и сел за стол, всеми силами стараясь не обращать внимания на Уолкера, который приземлился рядом с ним и теперь наблюдал, склонив голову набок.  — Тики, я хочу поговорить… Поговори со мной, пожалуйста. Микк предпочёл не отвечать. Он молча отрезал кусок отбивной, также нарочито медленно положил его себе в рот и принялся пережёвывать. Аллен рядом нетерпеливо поёрзал на месте, поджав губы, и Тики захотелось врезать ему ещё сильнее. Фальшивка. Фальшивка. Фаль-шив-ка. Лживая, пропитанная притворством и лукавством. Мерзкая подлиза, желающая, чтобы все плясали под его дудку. Но Тики не будет. Потому что он ненавидел вот таких фальшивых кукловодов. Снова Уолкер напомнил ему Семью — такой же показательно положительный, но до самого основания гнилой и ненастоящий. — Тики, пожалуйста, поговори со мной. Я хочу извиниться, но как я это сделаю, если ты так показательно меня игнорируешь? — взволнованно пробормотал мальчишка, и Микк перевёл на него взгляд. Показательно встревоженные глазки, приоткрытый рот словно в искреннем недоумении, жалобное выражение лица… хренова подделка.  — Хватит ко мне лезть, — тихо, но очень четко произнес Тики, глядя ему в глаза. — Мне не нужны ваши извинения, я просто хочу сойти. И чего вы добиваетесь — я не понимаю. Лицо мальчишки исказилось в мучительной гримасе, и он ласково скользнул Тики рукой по плечу.  — Я не хочу, чтобы ты уходил, Тики… — это было сказано таким проникновенным тоном, что Тики вздрогнул. У мальчишки была теплая ласковая рука, и парень замер на секунду, не зная, что с собой поделать — творящееся в голове теперь абсолютно не было похоже на ненависть. Хотя оно как-то и раньше не особо смахивало несмотря на все нелестные словечки. — Дай мне шанс. Тики крупно вздрогнул, инстинктивно втягивая голову в плечи, и отвернулся.  — Чего ради? — к горлу подступал противный ком, предзнаменовывающий скорую истерику, и Микк мысленно проклял себя и свою иррациональную привязанность к мальчишке, которого глубоко-глубоко внутри все еще хотел называть Алленом. — Оно того не стоит, капитан. — Ну почему? — обиженно воскликнул тот, сильнее сжав его плечо, словно Тики мог прямо сейчас исчезнуть. — Я правда не хочу, чтобы ты уходил, понимаешь? Я… ты… — забормотал он, неловко отведя взгляд. Тики это взбесило. — Перестаньте ломать комедию, — холодно прошипел он, выдёргивая руку из захвата, и отсел подальше. Уолкер так и остался сидеть на своем месте, глядя на него усталыми и обреченными глазами, и на секунду парень почувствовал стыд. Однако он тут же тряхнул головой, силясь отогнать это иррациональное чувство, и отставил в сторону тарелку. Есть больше не хотелось.  — Но ведь я же не… не ломаю никакую комедию… — тихо произнес мальчишка, все-таки снова двигаясь к нему и рождая в нем новую волну смешанной с чем-то неясным обиженной злости.  — Хватит притворяться! — не выдержав, рявкнул Тики, поджимая дрожащие от все же подступающей истерики губы и хлопая ладонью по столу. — Чего вы хотите от меня? Подружиться? Послушать, как я вас по имени зову?! Может, мне еще палку вам принести, как пес хозяину?! — он на секунду сжал руку в кулак, а потом резко притянул капитана за воротник к себе. — Хрен дождетесь! Уолкер сдавленно вдохнул, дёрнувшись, и судорожно вздрогнул, мигом теряя все свои уверенность и спокойствие. Тики с удивлением и каким-то странным удовольствием увидел, как серые глаза испуганно расширились и как мальчишка панически закусил нижнюю губу. Он потерянно отвёл взгляд в сторону, лихорадочно облизнувшись, и выдавил из себя дрожащую улыбку. — Я… я, наверное… прости… я… п-пойду… пож-жалуйста, — пролепетал Уолкер, старательно смотря куда угодно, лишь бы не на Тики.  — Не-е-т, — тихо протянул Микк, наблюдая за тем, как снова дернулся от его голоса мальчишка, стремительно краснея и словно борясь не только с ним, но и с самим собой. — Куда же вы? Теперь я хочу поговорить с вами.  — Сам же сказал, что оно… не стоит того, — загнанно выдохнул капитан и попытался отстраниться, вырваться из хватки парня.  — Значит, я могу спокойно сойти? — уточнил Микк, прищурившись и помимо воли задерживая взгляд на искусанных губах Аллена. Сколько раз прежде он уже на него засматривался?..  — Нет! — тут же запротестовал тот, лихорадочно дергаясь то ли вперед, то ли назад. — Просто потом ты пожалеешь об этом… — выдавил он и едва слышно добавил: — Мы оба будем жалеть…  — Две минуты назад вас это не волновало, — Тики ощутил, что его явственно ведет — в голове помутилось как после третьего сорта вина из заначки этого рыжего алкоголика. — И даже не пытайтесь вырваться, капитан. Я все равно сильнее. Аллен вдруг вздрогнул, медленно сглотнув, и взглянул на Тики такими испуганно-загнанными глазами, что Микк даже на секунду поразился. Уолкер остервенело дёрнулся, но он лишь сильнее сжал его, на что мальчишка судорожно вдохнул, пряча взгляд под чёлкой. — О-отпусти меня, чёрт подери, — прошипел капитан, сжавшись всем телом словно в попытке спрятаться и раствориться. — Это уже п-переходит все г-г-границы, — пробормотал он дрожащим голосом.  — Даже и не подумаю, — просто из чувства противоречия выдохнул в ответ Тики, еще ближе притягивая упирающегося ему в грудь ладонями Уолкера к себе и растерянно втягивая носом воздух. По телу разлился жар. И это была уже далеко не злость — это просто было что-то горячее, словно кровь в венах вскипела. Аллен источал какой-то странный запах, мягкий, обволакивающий — под стать своему голосу, когда тот стихал — и какой-то… словно бы зазывающий. Так вот что это. Возбуждение. Уолкер судорожно и горячо выдохнул ему куда-то в ухо и снова затрепыхался, тщетно пытаясь оттолкнуть.  — Не надо, Тики… Пожалуйста… Это было действительно возбуждающе — испуганный, пытающийся вырваться капитан в его руках. Словно жертва. Безвольная и слабая жертва. — Что не надо? — довольно спросил он, вдруг ощутив себя намного увереннее, сильнее и властнее. — Т-то, о чем ты сейчас д-думаешь… не надо, — вновь дёрнулся капитан со всей силы, но Тики держал его крепко. И это пьянило и будоражило. Как вдруг раздался глухой всхлип. Совсем-совсем тихий, почти неслышный, Микк смог расслышать его лишь потому, что уже прижимал Аллена к себе так крепко и плотно, что губы мальчишки касались его плеча.  — А о чем я думаю, капитан? — тихо выдохнул Тики. — О том, что вы наконец бросили прикидываться, и мне это нравится? Или о чем? — он и сам не заметил, как начал гладить ежесекундно вздрагивающего капитана по спине одной рукой — другой еще прижимал к себе.  — Ты… меня не хочешь, — не слишком твердо отозвался Аллен, комкая в пальцах его рубашку на груди и все еще стараясь отстраниться.  — А вы в этом так уверены? — под кожей что-то как будто жгло. И на коже — тоже. Как будто пролил разбавленной кислоты на ладони — они горели. Ему хотелось этого мальчишку. Вот таким: немощным, беспомощным и испуганным. Чувство собственной власти пьянило. Судорожная дрожь и остервенелые попытки вырваться возбуждали, и Тики вдруг понял, что уже прижимается носом к нежной коже на шее, а Уолкер всеми силами упирается ему в грудь и живот, но ничего у него не выходит. Матушке Лу можно было быть благодарным лишь за одно — за вживлённые нано, которые позволяли развивать огромную скорость и использовать сокрушительную силу. Потому что как бы сильно мальчишка ни пытался вырваться, у него ничего не получалось. — К-конечно! — задушено воскликнул он таким жалобным и потерянным голосом, что Тики даже заслушался. Аромат, мягкий, сладкий, с нотками озоновой свежести, что так нравилась Микку, обволакивал его с ног до головы. — Это просто химия, Тики! Ну п-пожалуйста, отпусти меня, прошу тебя! — но парень даже и не подумал, лишь лизнул бьющуюся на шее жилку, вызвав испуганный полувскрик и новую порцию попыток вырваться. — Не хочешь по-хорошему, значит… Аллен стремительно ударил его кулаком в солнечное сплетение, но Тики лишь плотоядно усмехнулся, чувствуя себя просто потрясающе — в нём проснулось что-то новое, сильное и мощное, подавляющее и подчиняющее. Он хитро ухмыльнулся, поймав удивлённый вздох мальчишки, одним резким движением распластал его на столе, заведя руки над головой, и навис над ним. Уолкер, лихорадочно осматриваясь по сторонам и кусая дрожащие губы, судорожно всхлипнул и зло пнул его ногой, но Микк, довольно ухмыльнувшись, прижал колени Аллена друг к другу и навалился на них, лишая любого движения. — Нет-нет-нет, Тики, ну п-пожалуйста, тебе это просто кажется, ты на самом деле не хочешь меня, успокойся же, — нервно пробормотал мальчишка, облизывая искусанные губы и еле сдерживая всхлипы, лихорадочными вздохами пробивающиеся сквозь сбитое дыхание. — Не уверен, — пробормотал парень себе под нос, мягко касаясь губами пылающей кожи мальчишки и чутко вслушиваясь в его реакцию. Он никак не мог понять, хочет Уолкер этого на самом деле или нет. Тот упирался — и кусал губы, едва сдерживая всхлипывающие стоны. Говорил, что это просто химия — и очаровательно краснел, явно совершенно не представляя куда себя деть. Тики сам не знал, куда ему себя деть. Он чувствовал, как внутри него все полыхает, он чувствовал свою власть над Уолкером. И — хотел его ласки. Хотел его искренности. Хотел взаимности в ответ сам не зная на что. — Не надо, Тики… — капитан царапнул пальцами его грудь… И обнял. — Ну че-е-рт… — Вы себе сами противоречите, капитан, — зашептал ему на ухо парень, упиваясь этим ошеломляющим запахом, окутывающем всего Аллена. — Н-неправда… — Уолкер всхлипнул, цепляясь за него и загнанно дыша — так, словно долго куда-то плыл. Он мелко дрожал, так, будто его лихорадило, бессильно мычал, мотая головой из стороны в сторону, и подавался бедрами вверх, ёрзая на месте. — Мы потом будем очень жалеть, Тики, — красными от скопившихся слёз глазами взглянул на него Аллен. Весь растрёпанный, румяный, тонкий и неожиданно хрупкий. — Пока ещё не поздно, прошу, от-тпусти меня, — задушенно выдохнул он с мольбой в голосе.  — Можете хоть проклясть меня, капитан, но я не буду жалеть ни секунды, — Тики смахнул со лба мальчишки челку и самыми кончиками пальцев погладил шрам, спускаясь хаотично по его линиям вниз — от лба до скулы — и едва ощутимо поцеловал алую звезду. Он не знал, правильно ли делает вообще хоть что-то, потому ориентировался на реакцию Уолкера, но понять было все равно очень сложно. Аллена будто плавило в его руках — он еще слабо трепыхался, но все больше притягивал, а не отталкивал, и это в некотором смысле обнадеживало. Хотя, судя по отрывистым фразам, сам капитан наверняка будет жалеть об этом. Он ведь будто и правда не хочет этого. Сказал же, что это всего лишь химия. Правда, Тики так не считал. То, что копилось в нем, казалось, только-только нашло выход, и это не было просто химией — это было чем-то определенно большим, и хотя парень прекрасно осознавал, что поступает неправильно, остановиться он был совершенно точно не в силах. Наверное, он не смог бы, даже если бы попытался себя заставить. Потому что Уолкер в его руках оказался настолько пленительным и прекрасным, таким манящим и притягивающим, что отказаться от этого уже было просто невозможно. Не было наглой ухмылки. Не было высокомерности во взгляде. Не было фальшивости в движениях. Была сконфуженная искренность и частые судорожные вздохи, была лихорадочная дрожь и слёзы в испуганно-возбуждённых глазах, были искусанные до крови губы. И Тики такой Аллен нравился — раскрытый и чувствительный, отвечающий на каждое прикосновение то коротким вздохом, то задушенным матом, он был совершенно другой. Он был только его. Настоящий. Тики, совершенно опьянённый и окутанный этим приятным ароматом свежести, что накрывал землю после дождя, медленно поцеловал панически дёрнувшегося мальчишку в губы и несильно прижал к столу, лишая движения. Тот судорожно вздохнул и снова попытался было отстраниться, но вскоре прижался к нему всем телом и приоткрыл рот, чувствительный как нарыв, как открытая рана. Тики скользнул языком по его нижней губе, прикусил ее, ласково поглаживая мальчишку по руке и снова действуя скорее по наитию, чем что-то умея. Потому что, собственно, и не умел. Его не учили — его целовали сразу, временами насильно приоткрывая рот и стремясь вызвать естественную реакцию организма прикосновениями. Сам Тики никогда прежде никого не целовал, но если… если каждый раз это могло быть так — пожалуй, он не делал этого зря. А может, это просто все Аллен, обреченно матерящийся и ерзающий под ним как уж, потираясь всем телом.  — Господи, Тики, ну… прекрати… — выдохнул он, в противовес своим словам жмурясь и откидывая голову назад, чтобы открыть шею. — Я же ведь… ты же…  — Я не буду жалеть об этом, — тихо произнес парень, нависая над ним и пересчитывая ладонями сквозь джемпер выступающие ребра. — И вам… не позволю. Юноша судорожно вздохнул, выгнувшись в пояснице, и, широко раскрыв невозможно серые глаза, всхлипнул, как-то иронично хохотнув. — Неправда, ты сбежишь, — ухмыльнулся он, вновь уродуя лицо кривой линией шрама. Словно специально обезображивал своё красивое лицо. — Ты же хочешь сойти, не так ли? — обречённо скривил Уолкер губы и разозлённо прошипел сквозь зубы, крепко зажмурившись и потеревшись телом о самого Микка: — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, это нечестно, почему именно сейчас?..  — О-о-о, теперь — только если вы сами мне прикажете, — коротко поцеловав его в губы и этим заставив прекратить ухмыляться, отозвался Тики, помогая юноше сесть и крепко прижимая его к себе. — Вы же, кажется, не хотели, чтобы я уходил.  — Не хотел, — тихо, почти на грани шепота отозвался Уолкер, поднимая на него загнанные алчущие глаза. — Но я ведь… Закончить Тики ему не дал — снова накрыл его губы своими и зарылся пальцами в волосы, ловя ртом молящий скулеж и спускаясь ладонями по спине к пояснице. Это было странно. Это было приятно. Мальчишка, которого теперь и мальчишкой-то звать не хотелось, трепетно отзывался на любые его прикосновения, то выгибаясь, то лениво отстраняясь, словно сам неуверенный в своём желании сбежать. Смотрел Аллен испуганно, как-то загнанно, как-то неверяще, но его дрожащие пальцы боязливо, осторожно гладили Тики по плечам, будто он не знал, что делать. Микк вновь заметил, что левая рука его укутана в плотную перчатку. Когда он задрал на юноше джемпер, тот встревоженно вскинул на него перепуганные глаза и оробело замотал головой, отчего Тики только сильнее захотелось снять эту чёртову тряпку. Интересно, что под ней? Наверное, тонкое гладкое тело, бледная молочная кожа, выступающие рёбра. И аккуратные мышцы, ведь у такого человека просто обязаны были быть мышцы. Под джемпером и впрямь пряталось тонкое бледное тело с кубиками аккуратных мышц… испещренное, наверное, сотней шрамов. Тики уложил капитана обратно на стол и легко — совсем легко, до щекотки — скользнул ладонями по его обнаженной коже, оглаживая тонкие линии старых отметин и заставляя поджать живот. Припасть губами к набухшему от возбужденного трения соску было чем-то совершенно естественным. Тики устроился у Аллена между ног, притираясь своим пахом к его и абсолютно не заботясь о том, что Ковчег — это такой дурдом, в котором перекусить в пятом часу утра захотят не только они с капитаном. Аллен застонал, звонкий и надорванный, когда Тики слегка прикусил ореол вокруг соска, и запустил ему в волосы руку, подаваясь вперед. Пальцы юноши мягко массировали его голову, оттягивая пряди у корней, накручивая локоны, и Микк хотел лишь, чтобы он прикоснулся к нему голыми, а не скрытыми перчаткой пальцами. Он требовательно потянул сосок, словив ещё один пронзительный короткий стон, и мягко повёл ладонями по бокам вверх, легко пересчитывая выступающие рёбра и белёсые шрамы, и окончательно стянул с Аллена джемпер, с разочарованием обнаружив, что перчатка оказалось не простой, а с секретом — длинная, до самого плеча, с завязками и ремешками, словно хозяин всеми силами пытался скрыть руку, даже не позволяя снять этот элемент одежды одним слитным движением. Тики облизнулся, отчего-то возбудившись сильнее — он чувствовал себя как на какой-то странной охоте. Ему хотелось обследовать тело Аллена вдоль и поперёк, хотелось насладиться его задушенными стонами и судорожными вздохами, хотелось пометить его, хотелось быть окутанным этим сладковатым свежим ароматом с ног до головы. Просто хотелось его наконец заполучить полностью. Вот такого — от которого в груди полыхал пожар. Микк потянулся к завязкам, одной рукой поглаживая мальчика под брюками, а капитан вдруг испуганно взглянул на него, дёргая левую руку куда-то в сторону, и остервенело замотал головой, кусая вспухшие губы. Тики, нахмурившись, вновь обхватил зубами сосок и, несильно прикусив, потянул его на себя, вызывая ещё один пронзительный стон и лихорадочную дрожь. Аллен выгнулся и что-то неясно проскулил, прося не трогать и перестать.  — Вам это настолько противно? — едва слышно вздохнул Тики, чувствуя себя в эту минуту как-то непонятно — то ли ужасно хорошо, то ли ужасно паршиво — и мягко скользя ладонями по груди Уолкера. Тот смотрел испуганно, ошеломленно и как-то… выжидающе.  — Мне… должно быть противно, но… — Тики наклонился и прижался губами к его горлу, ловя судорожное его сокращение и чувствуя, как его обнимают за спину, подтягивая ближе. Аллен потерся бугорком на своих брюках о его живот и прижался лбом к его лбу, в каком-то неясном пугливом упоении всматриваясь в его лицо. И тихо произнес:  — Не снимай ее, Тики… Тогда ты точно пожалеешь об этом. Микк покачал головой. Нет, не пожалеет. Ему теперь казалось, что если он снимет эту перчатку, то только сильнее привяжет себя к Уолкеру. Подчинит его себе, сделает своим, заставит показать самую свою суть. И не пожалеет. Теперь — ни за что. Тики накрыл губами дрожащие губы Аллена, вжимая его в себя, словно стремясь присоединить, и потянулся пальцами к завязкам, заметив иронично-обречённое смирение в серых глазах. Юноша отвёл взгляд, зло усмехнувшись, но возбуждённо выдохнул, стоило Микку развязать первый узел и прикоснуться губами к коже плеча. Левая рука Аллена вся была одним сплошным шрамом. Тики вскинул ошеломленные глаза на зажмурившегося капитана и ласково усмехнулся, чувствуя растущую внутри себя как снежный ком нежность. Этот ком словно катился с горы, все набирая и набирая обороты, и становился больше и больше с каждой минутой. И парень не знал, что с ним случится, когда этот ком разобьется о какое-нибудь препятствие. Наверное, сам Тики просто лопнет. Его разорвет на части. Микк погладил юношу по щеке, вынуждая открыть глаза, и поцеловал под ухом, со всем возможным трепетом, на какой только был способен, в принципе не слишком представляя, что значит — быть трепетным, лаская чужое увечье. Аллен исступленно дернулся, когда Тики вернулся к его руке губами, и выматерился совершенно обреченно и безнадежно, всем телом подаваясь вперед и нещадно полыхая лицом.  — Боже мой, Тики… Микк рассеянно заметил, что юноша часто вспоминает Бога, хотя на сильно верующего не похож. Он вообще был чем-то — кем-то — необыкновенным. И рука его — красная, бугристая, испещрённая шрамами, словно его резали ножами и обжигали раскалёнными прутьями без остановки, — была необыкновенной. Аллен боязливо, судорожно дотронулся изувеченными пальцами до лица Тики, надавливая сильнее, чем нужно для просто лёгкого прикосновения, и как-то отчаянно и нетерпеливо поцеловал его в шею, словно пытаясь отвлечь от своей руки. Как будто нырял с головой в омут, не зная, что будет дальше. А Тики и сам не знал. Он хотел сказать что-то, как-то объяснить, показать, что чувствует, но у него не находилось слов, и он не знал, какими должны быть его действия, чтобы дать Аллену это понять. Поэтому он просто продолжал терзать зацелованные покрасневшие губы мальчика и гладить, гладить, гладить его всего — дрожащего, пылающего, жаждущего. Это было остро — как на лезвии ножа, как на кончике иглы. Грудная клетка Аллена часто вздымалась, и на каждый вздох Тики решил оставлять поцелуй, пока возился с молнией на брюках капитана. Так за полминуты он спустился губами от солнечного сплетения до пупка и сдернул с юноши штаны. Уолкер весь напрягся, стоило парню слегка погладить его член сквозь влажное от смазки белье, и охнул, когда лишился последнего клочка одежды. Микк не знал, что нужно было делать в таких случаях, — матушка Лу требовала от половых актов только самого спаривания. Но ведь Аллен… ну… он… ведь не женщина, чтобы требовать от него этого. И это обстоятельство — собственное незнание, неопытность — заставило Тики на секунду напрячься, рассматривая распластанное перед ним тело юноши: на внутренней стороне бедер обнаружилась ещё парочка длинных, словно выжженных, шрамов, из-за чего Микк на секунду сердито сжал зубы, наконец понимая, откуда большинство этих увечий, — и уже в следующее мгновение, поцеловав тонкие колени, мягко коснулся пальцами одной руки судорожно сокращающегося ануса, а другой — обхватил аккуратный член у основания. Малыша буквально подкинуло на столе. Он, пронзительно вскрикнув, исступленно выгнулся, подаваясь бедрами то вверх, то вниз, явно не зная, куда ему деться, и крепко прижал ко рту ладони, давя стоны и всхлипы. Тики довольно улыбнулся, нависая над Алленом и сыто заглядывая в его полные слёз глаза, и лизнул сосок, принимаясь терзать его языком. Хотелось сделать ему приятно. Хотелось доставить удовольствие. Хотелось показать, что всё это — не просто химия, а что-то… большее? Юноша не выдержал и вновь звонко застонал, заставляя Тики шумно выдохнуть и закусить губы, до глухого стона сдерживая собственное почти болезненное возбуждение. Аллен поощрительно погладил его по плечам, подставляясь под прикосновения, и перешел пальцами на шею, мягко поглаживая бьющуюся венку и соскальзывая к пуговицам на вороте. Тики помог ему с расстегиванием и спустил с плеч рубашку, тут же прижимая его к себе и наслаждаясь этим восхитительным ощущением — кожа к коже. Член юноши упирался ему в живот — твердый, скользкий, с четко выраженной головкой и набухшими на стволе венами. Тики опустился на колени. Смазка была солоноватой на вкус, а на запах… как та самая озоновая свежесть, которая окутывала капитана и совершенно сносила крышу. Парень осторожно вобрал член в рот, стараясь не задевать уздечку зубами, и обхватил ствол губами, принимаясь сосать — как это делали с ним в лабораториях. Аллен застонал, залопотал что-то — то ли ругался, то ли молился — и неустанно звал его по имени, норовя то и дело стыдливо свести колени, но все время возвращаясь в прежнее положение, стоило только ласково погладить шрамы у него на бедрах и вернуться пальцами к массажу ануса. — П-позови меня… п-пожалуйста… — вдруг пролепетал мальчик, еле сдерживая всхлипы, и зарылся пальцами в чёрные локоны, наматывая их на кулак и призывая оторваться от сочащегося смазкой члена. — Т-тики, ну пожалуйста, — жалобно всхлипнул он, смотря на него ничего не видящими осоловевшими глазами.  — Аллен… — медленно протянул Тики, проводя носом по его бедру и целуя белый рубец шрама. — Аллен, — мягко повторил он. — Слышишь? Я даже не подумаю пожалеть об этом.  — Я, кажется, тоже… — сорванно выдохнул юноша, облизывая пересохшие губы и снова откидывая голову на столешницу и тихо прося: — Позови меня еще раз… Мне так нравится твой голос, Тики… И Тики снова позвал его. И снова. И снова. И снова. Аллен застонал, когда Микк вновь погладил его бедра и спустился губами к мошонке, а оттуда — к анусу, целуя и вылизывая его, чтобы увлажнить. Он был знаком с теорией, но ужасно боялся ошибиться из-за отсутствия опыта. Не хотел быть кем-то вроде тех ублюдков, которые оставили его мальчику эти шрамы. Его. Мальчику. В паху все горело и пульсировало от возбуждения только от одного мысленного произношения этих слов. Тонкий, хрупкий, отзывчивый и горячий — Аллен принадлежал сейчас всецело только ему одному. Красный и раскрытый, смущённый и беспомощный, — только Тики видит его таким. И больше никому не позволит. Привяжет к себе верёвками, если понадобится. Запрёт где-нибудь, чтобы не рвался вперёд к опасностям со своим идиотским чувством самосохранения. Аллен болезненно зашипел, всхлипывая, когда Тики ввел первый палец, и протестующе замотал головой, пытаясь вырваться. — Тш-ш-ш, мой хороший, сейчас всё будет хорошо, — успокаивающе пробормотал Микк, вновь припадая к его соскам, и принялся ласкающе поглаживать капитана по боку и бедру свободной рукой. Уолкер закусил губы, разводя ноги шире и позволяя продолжить, и зажмурился, с шипением выдыхая сквозь зубы, когда Тики двинул в нем пальцем. Внутри Аллена было узко, горячо и мягко. И Тики хотелось его взять. Тики впервые по доброй воле хотел кого-то. Настолько потрясающего чувства он не испытывал никогда. Оно разразилось внутри настоящей бурей, сметающей все барьеры, и обещающей навсегда остаться в памяти ярким пятном, жирной цветной кляксой. Обломками его старого мира. Плохо было только одно — Тики никак не мог найти слов, чтобы описать это. Поэтому он просто продолжал осторожно и медленно растягивать капитана, погружая в него пальцы, и гладить его по бедру, кружа поцелуями у пупка и отвлекая от боли. А потом его мальчика вдруг подбросило, и он сладко вскрикнул, выгнувшись в пояснице, — Микк нашёл тот самый бугорок, стимуляция которого, согласно справочной литературе, приносила удовольствие и доводила до оргазма. Аллен, облегчённо выдохнув, принялся сам насаживаться на его пальцы, просить о чём-то, звать по имени и коротко постанывать от накатывающего удовольствия. Надрывный, раскрепощённый, разгорячённый. Вызывающий желание овладеть им. Обладать им. Присвоить себе. Аромат той самой озоновой свежести, которая накрыла Тики после того, как тот сбежал из бункера, той самой, которая ознаменовывала начало его новой жизни, окутывала и пьянила, и, когда Микк проникал в малыша уже собственным членом, а не пальцами, у него окончательно снесло крышу. Аллен обнял его, хаотично блуждая по спине руками и царапая ногтями кожу, и опалял горячим дыханием ухо. Время от времени он собирал волосы Тики в кулак и тянул назад, призывая открыть шею и с упоением вылизывая и целуя кожу от чувствительной ямочки под ухом до плеча.  — Какой же ты странный, Тики… — в одну секунду судорожно выдохнул он, — ведь я же…  — Необыкновенный, — оборвал его парень, коротко целуя в губы. — Совершенно необыкновенный, — повторил он, шумно вздыхая и испуская короткий стон, когда Аллен сжал его в себе — скорее инстинктивно, чем намеренно. — Я… черт… — парень коротко хохотнул, утыкаясь влажным от пота лбом и изувеченное плечо юноши и глухо засмеялся. Он по-прежнему не знал, как объяснить на словах свои чувства. Так, чтобы дать Аллену… выбор? Но малыш глухо рассмеялся следом, целуя его в шею, и горячо выдохнул: — Ничего не говори… И Тики повиновался. Тело в его руках было распалённым и мягким, гибким и выгибающимся вслед каждому даже самому незаметному движению. Аллен исступленно стонал Микку в шею, кусая и царапая её, блуждал пальцами по спине, лепетал что-то непонятное и насаживался ему на член, словно стараясь вобрать его как можно глубже. В один момент он потёрся истекающей головкой о живот Тики, жалобно то ли проскулив, то ли мяукнув, и парень потянулся пальцами к его аккуратному, небольшому стволу, несильно сжимая ладонями и ловя довольные стоны губами. И этот восхитительный Аллен Уолкер все это время был рядом с ним. Он строил гримасы, по-идиотски шутил, хлопал по плечу, орал, веля убираться из бункера на воздух, и играл с маленькой девочкой, искренне рассказывая ей о своей жизни. И там, в запечатанной лаборатории, он был живым, настоящим. И его можно было поцеловать прямо там. Тогда Тики, помнится, часто смотрел на его губы. И почему он этого не сделал?.. Идиот. Такой же идиот, как и капитан, сейчас звонко стонущий перед ним и пытающийся быть тише, хотя ничего у него не получается. Это было приятно — видеть его таким. Это было прекрасно — желать его таким. Это было восхитительно — чувствовать его такого. И Тики был уверен, что это не просто химия. Это что-то, что зрело в нём с самого первого дня на этом чёртовом корабле. Что росло в нём и разбухало с каждой новой улыбкой и каждым новым ласковым взглядом капитана. Микк грубовато надавил на возбуждённую головку, довольно ловя глухой стон Аллена, и тот кончил ему кулак, выгнувшись словно дикая кошка и сжимая его в себе так сильно, что Тики повело — он сделал несколько резких, нетерпеливых толчков, прижимая к груди обмякшего и трепетно дрожащего малыша, и кончил следом. Аллен устроил подбородок на плече у парня и сцепил руки у него на спине, шумно выдохнув и потеревшись щекой о его шею. — Аллен… — тихо позвал его Тики, лениво блуждая руками по спине юноши и медленно расслабляясь. Юноша удовлетворенно что-то пробурчал и чмокнул его рядом с ухом, обвивая ногами поясницу и, кажется, улыбаясь. Тики вышел из него, закусывая губу от снова рассыпавшихся перед глазами искр, и подхватил малыша на руки. — Давай я отнесу тебя в комнату, — тихо предложил он. Юноша согласно кивнул, сыто выдохнув и опалив дыханием ухо. Микк, чувствовавший себя как-то ошеломлённо и потеряно, но совершенно точно довольно, поцеловал его в шею и натянул на себя штаны, а на Уолкера накинул свою рубашку. Где находилась каюта капитана, он не знал, но надеялся, что его мальчик был хотя бы в состоянии показывать дорогу. Они вышли из столовой, и Тики мимоходом подумал, что нужно бы потом вернуться и убрать все следы их времяпровождения. В коридорах никого не было, в Ковчеге стояла тишина, прерываемая лишь тихим гудением проводов, и Микк таял под прикосновениями ластящегося к нему кошкой Аллена. Разморённый, нежный, сонный, тот посасывал кожу у него на шее, прикусывал мочку уха, тёрся щекой о щеку, и Микк понимал, что желание взять его разгорается с новой силой. Они дошли до каюты юноши, и тот лениво толкнул неожиданно незапертую дверь. И Тики ошеломленно охнул, когда увидел комнату своего капитана. Все здесь было увешано ловцами снов. Эти украшения-паутинки Микк видел как-то в Ордене — с таким, но маленьким ловцом, больше похожим на брелок, носился тот мальчишка, Тим. Аллен плотнее прижался к нему, вжимая голову в плечи, словно боялся, что парень над ним засмеется. Но Тики мог засмеяться разве что от радости. Правда, и на это сил совершенно не было. Поэтому его хватило только на короткое и слегка опешившее: «Как красиво».  — Правда? — тихо пробурчал его на ухо Уолкер. Тики все-таки беззвучно засмеялся — и кивнул.  — Да… Я так не умею, — признался он. — Я вообще мало что умею. Аллен иронично фыркнул, явно с ним не согласный, но промолчал. В каюте обнаружилась лишь койка под окном и небольшой комод в углу. Всё пространство занимали ловцы — большие и маленькие, разных расцветок, с разнообразными перьями и бусинами, несколько были же с колокольчиками, которые тонко зазвенели, когда Тики прикрыл за собой дверь. Он осторожно прошёл вглубь, огибая особо широкие и висевшие низко, и аккуратно уложил юношу поверх пледа, подумав, что, вообще-то, следовало бы сначала его ополоснуть — ягодицы у малыша были перепачканы спермой, — но Аллен лениво потянулся, закутался в материю и взглянул на Микка сонными глазами. Парень прикусил губу, борясь с диким желанием хотя бы еще раз поцеловать его, и зажмурился, тряся головой. Но в итоге все-таки сдался и наклонился к приоткрытым улыбающимся губам. Аллен потянулся в ответ и горячо выдохнул ему в рот.  — Слишком хорошо… — в итоге пробормотал себе под нос он, и Микк усмехнулся. — Но оно того стоило. Да, оно того определенно стоило. Сбежать от Семьи, найти чертов Орден и стать частью экипажа Ковчега, чтобы так приблизиться к этому человеку… Уж в этом Тики с Алленом был согласен. Выйдя в коридор, парень шумно выдохнул, зарываясь пальцами себе в волосы, и широко улыбнулся. Спать не хотелось совершенно. И есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Хотелось только стремительно развернуться, вернуться в комнату Аллена и остаться подле него. Тики закусил изнутри щеку, беззвучно усмехаясь сам себе, и отправился на кухню. Нужно было забрать оттуда оставшиеся там вещи.