Annularis

Аллен чувствовал себя взвинченным. И то сказать — он и до недавнего времени был еще тем параноиком, но последние события сделали свое дело с его душевным состоянием. С Кандой юноша общался только через Алму, перед которым неустанно извинялся за свой выпад при ссоре с мечником и за всю последующую нервотрепку, сопровождающую бытность обитателей Ковчега каждый божий день. Уолкер прекрасно понимал, что Юу о нем беспокоится, и, может, не так давно это беспокойство имело под собой какую-то почву, но не теперь. Не в данный момент. Аллену казалось — впервые рядом с ним находится кто-то, на кого можно опереться, к кому можно в любое время дня и ночи прийти за утешением и поддержкой, кто не назовет придурком и не отпустит едкую шуточку, а крепко обнимет и завалит на постель с совершенно определенным намерением — заставить спать. Тики был, казалось, верен себе — он завтракал с Алленом каждое утро в несусветную рань, когда ведь экипаж еще спал, в то время, как его капитан уже подрывался с постели, и ободрял юношу беззлобными подколками, которые скорее смешили и смущали, чем обижали или что-то такое. И при этом парень держал себя в руках настолько хорошо, что Уолкеру казалось, будто его терпеливо и с толком приручают. И ему… хотелось быть прирученным. Хотелось в кои-то веки принадлежать кому-то, чтобы за всеми повседневными проблемами и заботами нужно было искать лишнее время, которое можно было бы уделить кому-то кроме Тимоти, который вырастет в конечном счете из своей невозможной привязанности к «старшему братику» и заживет своей жизнью, свободный (как надеялся сам Уолкер) от оков страшного прошлого, которые по рукам и ногам связали самого Аллена. Так должно было быть. И поэтому Аллену хотелось чего-нибудь для себя. А Канда просто все брал и портил — своим ядом, своими насмешками, своей слишком бескомпромиссной опекой, проявляющейся ужасно идиотским и двусмысленным в глазах других людей образом. И пусть они двое — Аллен и Юу — знали, что ничего больше братской привязанности друг к другу никогда не испытывали, в этом сложно было убедить наблюдающих за их отношениями людей. И если Канду подобное совершенно не волновало (даже учитывая его с каждым днем все больше портящиеся отношения с Алмой), то самого Аллена — даже очень. Потому что ему не хотелось, чтобы эта семья (собранная из совершенно разных людей) развалилась из-за глупой ссоры между ними. Мари посоветовал первым пойти на попятную — извиниться или хотя бы просто поговорить. Но Аллен, честно говоря, боялся говорить с Кандой — тот мог вновь вывести его из себя, разрушить и без того хрупкое равновесие души и сознания. А ему нельзя было так сильно волноваться и распаляться. Во-первых, Ковчег требовал постоянной концентрации и спокойствия. А во-вторых, в его положении просто нельзя сильно волноваться. И Канда, прекрасно понимавший это, специально игнорировал его и всячески избегал, при этом постоянно находясь где-то рядом. Аллен несомненно был ему благодарен. Но просто эта опека душила. Он уже говорил Юу, что больше не двенадцатилетний суицидник, плевавший на всех и собственного сына тоже. Ему сейчас восемнадцать, у него — прекрасная команда потрясающих товарищей, очень важная, пусть и добровольная миссия на плечах, маленький Тим, взросление которого очень хотелось бы увидеть собственными глазами, и много всего другого. Аллен не хотел умирать. Аллен желал жить. Всеми фибрами души желал. И Юу, будь он проклят, тоже это понимал. Просто не мог свыкнуться, что теперь ему не следует так опекать его. Уолкер правда был благодарен ему. Канда спас его, выходил, защитил и просто был рядом во время первой беременности, пресекая все попытки перерезать себе вены или повеситься. Но сейчас… сейчас Аллен был только рад. Внутри него — новая жизнь. Пусть и внезапная, но драгоценная, которую он будет охранять и защищать.  — Давай здесь мы обогнем мыс Доброй Надежды, а потом полетим по побережью Индийского океана, — вздохнул Лави, подходя к нему. Уже полчаса он бился с составлением маршрута от Аргентины до Японии и все никак не мог прийти к какому-то однозначному выводу. Уолкер вздохнул, потирая пальцем ноющий висок, и посмотрел на экран протягиваемого ему голопланшета. На нем красной жирной чертой был помечен путь от Аргентины к Южной Африке через Южный Атлантический океан. От Африки красная черта ползла по побережью Индийского океана к наиболее узкой части Аденского залива и миновала Аравийское море, двигаясь к Индии, в которой они были не так давно.  — А нельзя поменьше воды в нашем путешествии? — вздохнул юноша, без особого энтузиазма наблюдая дальнейший маршрут через череду опасных зон (например, взять хоть Китай, который надо будет перелететь весь, или Южную Корею). О проблемах в этих местах вроде давно не было слышно, но близость к Японии говорила сама за себя. — Кэп, на Земле сейчас почти семьдесят пять процентов — сплошная вода, — невозмутимо заметил Лави, усаживаясь рядом. — Перестань колебаться, если хочешь достигнуть цели, — твёрдо сказал он, серьёзно смотря Аллену в глаза. — А цель уже близко. Уолкер согласно кивнул и обречённо выдохнул. — Наверное, поэтому и колеблюсь, — пробормотал он и, взглянув на карту, всё-таки выпалил: — А если от Африки через Антарктиду долететь до Австралии? И оттуда спокойненько на юг до самой Японии?  — То есть так воды будет, по-вашему, меньше? — иронично вздернул бровь парень. — Я вам только один океан пересечь предлагаю, а потом — двигаться поближе к вашей любимой суше, до которой можно доплыть, в случае чего, — заметил он. — А в Антарктиде вы что делать будете? Там даже пингвинов сейчас почти нет, что говорить о стабильных радиоволнах… — Но там хотя бы безопасней, — с сомнением произнёс Аллен, подперев щёку кулаком, и Лави фыркнул. — Не согласен, — возразил он. — Если полетим через Антарктиду и Австралию, придётся пролетать над большим количеством воды, а остановиться можно будет только лишь в некоторых местах, в то время как полёт через Китай позволит нам сесть и затаиться в любое время, — рыжий провёл пальцами по картам, показывая линии маршрутов. Аллен пожевал губы. С одной стороны, Лави совершенно прав: лететь над материком и быстрее, и легче в плане экстренных остановок (если что, можно было и через Монголию обогнуть, чтобы не соваться в опасную зону), но, с другой стороны, что-то говорило, что это неправильно. Потому что запасного обратного пути нет. Для того, чтобы внезапно добраться до безопасной австралийской зоны в случае облавы или слишком опасной ситуации, необходимо будет пролететь над Китаем, либо Южной Кореей, либо вообще Японией, что просто не было возможно в условиях погони — над Восточноазиатским регионом стояло огромное облако ядовитых выделений с повышенной радиацией. Чтобы пролететь эту территорию, корабль должен занять восточную оконечность Евразии и очень осторожно, медленно, постоянно проверяя показатели и изменения атмосферы, пролететь опасный участок. То, что предлагал Лави, было больше похоже на самоубийство. Или — ловушку. Аллен тряхнул головой. И что за глупости лезут в голову в этот раз? Это было больше похоже на вопль загибающейся в конвульсивных припадках паранойи, чем на здравую мысль. Зачем Лави предлагать гибельный маршрут для и без того опасного предприятия? Это просто глупо. Скорее всего, он проложил этот маршрут непредумышленно, совершенно не думая ни о чем подобном — просто руководствовался другими стандартами (которыми, вообще-то, руководствовался и сам Аллен, действительно предпочитавший летать над сушей). Уолкер ощутил себя ужасно паршиво за это недоверие к другу, и еще раз устало тряхнул головой, отгоняя призрак сомнения в правильности своих последующих действий. В конце концов, прислушиваясь к Кроссу, он все равно направлял корабль в самую пасть к дьяволу, так было ли что-то опаснее? Юноша поджал губы и решительно кивнул.  — Хорошо. Тогда летим по твоему маршруту, — скрепя сердце согласился он, готовый на все, лишь бы прогнать эту дурацкую мысль об опасностях и ловушках, в которые его хотят заманить специально. В конце концов, у них есть отражающие щиты и Хев. И можно действительно сделать небольшой крюк через Монголию. Правда, об этом Аллен вслух говорить не стал. Лави, однако, кажется не слишком обрадовался его согласию, когда покладисто кивнул, поднимаясь с места.  — Тогда отнесу Мире и Лине, — улыбнулся он. И улыбка у него была вроде вполне обычная. Аллен вздохнул, глядя на его удаляющуюся спину, и в очередной раз за день тряхнул головой. Кажется, ему уже действительно все это мерещится. Вполне возможно, что Тики прав — надо завязывать с инъекциями и больше спать. Тем более, что вся эта медицинская хрень могла плохо сказаться на ребёнке. Аллен покраснел и смущённо огладил пока ещё плоский живот. Месяц, прошёл всего месяц, а ему уже кажется, что дитя внутри могло понимать все его эмоции и реагировать на мысли. Так было с Тимом — тот всегда, особенно на последних месяцах, болезненно реагировал на любые негативные мысли, то пинаясь, то дергаясь, то ещё как-нибудь показывая своё недовольство и просьбу жить. Если бы не Хев, опекавшая его тогда как драгоценного, вряд ли бы Аллен выжил. Потому что плевать ему было на всё. Потому что в утробе у него рос нежеланный ребёнок одного из тех уродов. Потому что он остался один. И только когда Аллен впервые взглянул в золотые — родительские — глаза мальчика и почувствовал горячую ладонь на своём пальце… только тогда он понял, что хочет жить. Вот только помимо насущных оставалась еще одна проблема. Аллен не знал, совершенно не представлял, как сказать о происходящем Тики? Тики, который, кажется, совершенно серьезно настроен был приручить его, привязать к себе навсегда (который уже это делал, то ли осознанно, то ли нет пользуясь привязанностью Тима к нему — ведь Аллен всегда доверял чутью своего отпрыска на людей). Какой будет реакция Тики? Который теперь знает, в чем дело, и вполне сможет со своим-то умом сопоставить все признаки. Ведь беременность не скрыть надолго даже и не из-за идиотских пристрастий к еде, а из-за растущего живота — потому что тот будет расти. И в общем… Аллен совершенно не представлял, как будет скрывать это не только от Тики, но и от большей части экипажа Ковчега. Потому что Канда уже понял. А Кросс — поймет как увидит его, просто с первого взгляда. Определил же он как-то сразу первый залет юноши. И это… пугало. Потому что Аллен боялся услышать неодобрение. Боялся оказаться… уродцем? Что бы он ни говорил, а тема безобразности была самой больной и тяжёлой для него. И дело касалось не только обезображенного тела. Папа всегда говорил Аллену, что это совсем не страшно: все эти изменения в организме. Что если найти того человека, который примет тебя таким, какой ты есть, то мнения остальных уже и не важны. Но Уолкер боялся услышать именно того, кого считал своим… человеком? Влюблённостью? Объектом страсти? Аллен фыркнул и вышел в коридор, намереваясь чуть-чуть развеяться — мысли о грядущем весьма нерадужном будущем наводили неописуемую тоску и головную боль. Единственной отдушиной помимо музыкальной комнаты Аллену служила на Ковчеге библиотека, и именно туда он решил направиться после недолгого колебания. Он безумно любил музыку, безусловно, и мог о ней говорить часами, однако сейчас… ему как никогда хотелось тишины, а не шума грандиозных концертов корабля, желающего его как-то развеселить. Впрочем, с Цукиками сталось бы заманить его в музыкальную комнату просто грохотом падающих инструментов, а потом уже развести на очередную совместную партию. Собственно, именно поэтому юноша и не стал срезать путь к библиотеке через коридор с упомянутой комнатой, а сделал порядочный крюк. И не сказать, что его ожидание не было вознаграждено. В библиотеке на одном из диванчиков сидел Тики и что-то сосредоточенно рисовал в альбоме. Аллен, вмиг заинтересовавшись, осторожно и незаметно подошёл к нему со спины и медленно заглянул через плечо. Ладони у парня были тонкие, бледные, красивые — не то что у самого Уолкера: одна была огрубевшей и в мозолях, а о второй даже говорить не хотелось. Микк мерно дышал и плавно водил карандашом по листу, такой сосредоточенный и серьёзно-спокойный, что Аллен даже залюбовался на какие-то несколько мгновений, с упоением рассматривая густые черные кудри и тонкую кожу, родинку под левым глазом (очень… черт подери, эротичную, но он ни за что об этом не скажет), закушенную губу и длинные ресницы. Тики был красив. И иногда Уолкер не мог понять, что такой образец красоты нашёл в таком уродце, как он. Парень короткими, но плавными штрихами выводил на бумаге знакомый овал лица. Аллен подозрительно прищурился и удивлённо приподнял бровь. — Скулы поострее, — заворожённо прошептал он. Тики дернулся, словно его застали за чем-то преступным, и поспешно оторвал карандаш от листа, наверное, чтобы не прочертить по уже виднеющемуся в некоторых даже подробностях абрису портрета некрасивую жирную линию дрогнувшей рукой. Юноша оперся локтями на спинку дивана, наблюдая за тем, как парень, так и не повернувший к нему головы, секунду смотрит в лежащую перед ним на столе книгу (а ведь Аллен даже не знал, что в библиотеке есть книга, дающая возможность постичь азы изобразительного искусства!), а потом осторожно правит черты знакомого лица в соответствии со словами Уолкера. Совсем чуть-чуть — но этого вполне хватило, чтобы обозначить въевшиеся Аллену в память с самого детства острые скулы. Он не видел этого человека уже больше шести лет, но даже сейчас мог в мельчайших подробностях рассказать о его лице и фигуре — об улыбке, осанке, какой-то особой комбинации пальцев, которой обычно обозначалось короткое «все в порядке», вечно встрепанных черных вихрах, которые никак не смогли бы расчесать все расчески и щетки мира… И Аллен сам не заметил, как заговорил об этом — тихо, почти шепча Тики на ухо и зачарованно следя за тем, как в соответствии с его словами порхает карандаш по альбомному листу, намечая непослушные волосы и вздернутый нос, четче обозначая до этого еще не такую явную, но уже очень узнаваемую линию губ… Микк рисовал быстро, явно используя возможность своего тела увеличивать скорость в любой момент для любого действия, и этим тоже можно было просто залюбоваться. Аллен чувствовал, как его затапливает. Этими чувствами, этими эмоциями. Этим человеком. Возможно, его и правда затапливало. Внутри, казалось, целый океан разлился, омывая уставшего Уолкера своими волнами и тёплыми течениями. Если этот океан — ещё не родившийся ребёнок, то, может быть, оно того и стоило. Тики замер, когда Аллен, даже как-то особо и не замечая этого действия, уложил подбородок ему на плечо и шепнул: — А глаза… глаза как у Тима. Микк молча последовал его указаниям, и юноша с умиротворяющим спокойствием следил за ним, чувствуя на губах мягкую довольную улыбку. Он так обычно улыбался, когда смотрел на Тимоти, пока тот спал. Или, что уже успело войти в привычку за две с лишним недели, когда гладил живот и представлял, что будет через год. Можно же и ему иногда помечтать? Пожелать счастливого будущего? Хотя бы чуть-чуть. Если бы не вся эта ситуация, то Аллен бы ещё долго не решился последовать словам Кросса. Он бы откладывал до самого последнего, до той черты невозврата, когда уже не был бы способен что-либо сделать. Но сейчас… у него есть то, ради чего следует намотать свои сопли на кулаки и, наконец, решить этот конфликт в Адамом и Семьёй. Тики облизнул губы, отложив карандаш в сторону, и Аллен обрадованно проследил линию подбородка, хитрый взгляд и чёрные вихры. — А кто это? — выдохнул Микк осипшим голосом. — Мой отец. Микк едва заметно скользнул пальцами по листу, недоуменно хмуря брови, и смерил портрет озадаченным взглядом, словно не зная, как реагировать на такое откровение. Словно где-то уже его видел.  — Что?.. — наконец как-то полузадушенно выдохнул он. — Но как же… Я же… его видел, — растерянно отозвался он, оправдывая догадку Уолкера. — Мне было лет пять, может — меньше… Он приходил с Адамом. — Он был одним из его учёных, — согласно кивнул Аллен, неуловимо ласково потираясь о плечо парня подбородком и на секунду заставляя его замереть. Черт, как же хорошо. — Который потом сбежал, захватив с собой Ковчег. — Тогда твоя мама… — не менее растерянно отозвался Тики, откладывая альбом на стол и наконец поворачиваясь к нему. Глаза у него почти совсем как у отца, заметил Уолкер, только, может, чуть светлее. — Личный проект Майтры и Адама, — коротко усмехнулся юноша, в кои-то веки почти не чувствуя горечи от осознания истинности этого факта. Возможно, потому, что рядом был человек, способный в полной мере его понять? — Они с отцом полюбили друг друга и сбежали вместе. Тики смерил его каким-то странным взглядом, назначение которого Уолкеру было непонятно. И именно поэтому он стушевался, отстранившись, наконец понимая, что всё это время льнул к Микку как кошка. Как же стыдно. Как же хочется ещё. — То есть… — начал парень, но Аллен, криво ухмыльнувшись, перебил его, присаживаясь на подлокотник дивана: — Адам не просто так считает, то я принадлежу ему, Тики, — он вздохнул, решаясь, и, прикрыв глаза, фыркнул. — Потому что я конечный продукт этого проекта. Они изучали женскую фертильность и хотели создать мужчину, способного к родам, — пожал Аллен плечами легко, словно говорить об этом не было тяжело. И, странное дело, ему и правда не было тяжело. Просто немного грустно, наверное, и горько. — И создали. Отец понял, что это опасно, и сбежал, оставив Адама с носом. Тики молчал долго, словно силился переварить новую информацию, но никак не мог с ней свыкнуться. И Аллен даже поймал себя на том, что ему, вопреки всей деликатности ситуации, почти не страшно.  — Авантюристы хреновы, — наконец с нервной усмешкой припечатал парень, потирая лицо ладонями. На левой скуле у него остался широкий нечеткий серый след — наверное, это потому что пальцем Тики кое-где растушевывал штриховку на бумаге. Аллен тихо рассмеялся в ответ, буквально чувствуя, что Микк понял все вплоть до извечной игры слов, которую юноша на протяжение многих лет вел с остальными людьми.  — Это точно, — согласился он, протягивая руку и легко скользя большим пальцем по скуле Тики, чтобы стереть карандашный след. Парень недоверчиво распахнул глаза, как-то почти инстинктивно подаваясь чуть вперед, навстречу прикосновению, и Аллен не выдержал. Тики хотелось обнимать. Его хотелось целовать, прижимать к себе, гладить, зарываться носом в волосы и никогда-никогда не отпускать. Это было странно. Это было пугающе. Это было ужасно. Аллен никогда не испытывал такого — ему впервые со смерти родителей хотелось чего-то для себя. Для своего успокоения. Но он боялся. Как Тики отреагирует? Что скажет? Как посмотрит? Аллен боялся. Потому что не мог поверить, что всё это правда. Он медленно приблизился к лицу Тики, затаив дыхание, и поцеловал его в уголок губ. И — сразу же отстранился, ругая себя за беспечность, порывистость и идиотизм. — Прости… прости, — забормотал он, опустив голову, и уже встал с подлокотника, как вдруг его потянули за руку — за ненавистную левую — и усадили к себе на колени. Сбегать не хотелось. Тики гладил по спине, легко-легко целовал в волосы и в висок, и сердце у него билось как сумасшедшее — как и у самого Аллена. …А Уолкер, дурак, не верил Тиму, когда тот говорил, что Микк вечно улыбается, стоит только мальчику завести речь о нем.  — И тебе не противно? — тихо выдохнул Аллен, с наслаждением выгибая дугой спину под ласковой рукой той совершенно кошачьей своей повадкой, которую так ненавидел прежде. — Я же ведь… я же грязный, Тики… А ты… какой же ты…  — Мне кажется, — тихо отозвался парень, рождая в Аллене своим потрясающим голосом волну сладкой дрожи, — теперь я в тебя влюбился еще сильнее, — тон у него был такой рассеянно-счастливый, что юноша зажмурился от переполняющего его нечто. Внутри словно солнце расцвело — пушистое и огромное, нежное и тёплое. Как будто кошку ласково-мягко по шерсти гладят. Он завороженно потёрся о щеку парня, довольно завибрировав по ещё одной своей идиотской привычке. — Аллен… — вдруг прошептал Тики, просчитав пальцами каждый позвонок и заставив юношу в очередной раз постыдно выгнуться. Да только в голосе у Микка слышалось какое-то трепетное восхищение. — Ты что… мурчишь?  — П-прости-и… — Аллен зарылся носом в воротник его рубашки, чувствуя ужасный стыд — и жгучее удовлетворение. Тики продолжал гладить его, и об него хотелось тереться — пожалуй, даже сильнее, чем тогда. Потому что тем утром в столовой юноша еще находил в себе силы сдерживать этот дурацкий кошачий порыв. — Это… просто… слишком много от кошачьего в генофонде, и…  — И ты мурчишь, — все с тем же недоверчивым восхищением перебил его Тики, так и не прекращая своих поглаживаний. — Когда я тебя глажу, — в его голосе было столько восторга, что Уолкер сдался.  — Да… И это…  — Это так мило, — Микк чуть наклонил голову, ласково скользя губами по скуле юноши и вскоре снова зарываясь носом ему в волосы. — А если тебя за ухом почесать? — вдруг лукаво поинтересовался он. — Не-не-не-не-не! — испуганно затараторил Аллен, но стоило Тики только прикоснуться пальцами к ушной раковине, как он довольно зажмурился и вновь гортанно завибрировал, уже сам трясь о пальцы, восторженно выгибаясь в судороге. Как же всего было много. Чувств много. Эмоций много. Аллена разрывало от них. Аллена затапливало ими. Ему отчего-то стало казаться, что весь он внезапно стал сплошной открытой раной, прикосновения к которой вызывают дрожь и мурашки. А ещё было стыдно. Ужасно стыдно и страшно. Аллен тянулся к Тики и терся об него всем телом, чувствуя себя огромной кошкой, ласкающейся к хозяину, пока может себе это позволить, пока тому это не надоело. И — боялся не сдержаться и снова поцеловать его. По-настоящему — глубоко, жарко, мокро. Его до ужаса пугали его же собственные желания. И то, что может за ними последовать. Он хотел — и боялся повторения того утра в столовой. Тогда он, кажется, занимался любовью впервые в жизни. Тогда, кажется, его впервые так трепетно и нежно трогали за эти долгие шесть лет. И, возможно, ребёнок, что сейчас лишь только начинал расти, будет намного счастливее. Может быть, Тим полюбит своего братика или сестрёнку, и Аллену не нужно будет рассказывать ему этой ужасной правды. Может быть, Тики не откажется от него, может быть, это и правда было что-то больше и глубже, чем просто химия, основанная на феромонах. Аллену хотелось бы верить в это. Аллену хотелось, наконец, спокойствия и защиты. Он устал. Он так устал за эти шесть лет. И, кажется, эта усталость и раздражение норовят вырваться из него потоком неконтролируемых слёз. Аллен всхлипнул, мотая головой, из последних сил сдерживая свою истерику, свою бурю, свою обычно притупленную боль, и прижался к Тики всем телом в поиске защиты. Успокоения. И он получил то, чего желал. Тики прижал его к себе так крепко, что Аллен ощутил стук его сердца как свой собственный, и сел прямее, переставая облокачиваться на спинку кресла и давая крепко вцепиться в свою рубашку на спине. И столько в его объятиях было беспокойства, что юноша попытался заставить себя угомонить свою истерику просто чтобы его не волновать. Микк ласково гладил его по спине, что-то шептал на ухо — как будто успокаивал ребенка, хотя сам, наверное, этого даже не понимал, и Аллен ощущал себя именно что ребенком, после череды ужасов попавшего, наконец, в надежные руки взрослого, который всегда защитит и никогда не оставит больше одного.  — Тебе больно? — когда Уолкер все же чуть успокоился, тихо выдохнул ему на ухо парень. — Я… сделал не так что-то?.. Тики выглядел обеспокоенно: искреннее волнение плескалось в его золотых глазах, таких красивых, что Аллен подумал на мгновение, что было бы хорошо, если бы и у ребёнка были такие. Он мотнул головой, всё ещё не в силах сказать и слова, продолжая всхлипывать, продолжая избавляться от своей бури по капле, и крепче прижался к парню, обнимая его всеми конечностями, укладываясь щекой ему на плечо. — Нет, ты всё сделал так, как надо, — выдохнул Аллен, улыбаясь и чувствуя, как слёзы всё ещё текут по лицу. Наверное, те самые слёзы, которые он не выплакал ещё в тот день. Те дни. Те годы. — Я не плакал целых шесть лет, даже странно как-то сейчас.  — Все будет в порядке, — тихо отозвался Тики, гладя юношу по волосам и продолжая успокаивать легкими скользящими поцелуями, от которых все внутри расслаблялось и трепетало в ожидании чего-то действительно большего. — Все кончится, и ребята, и Тим, и мы — все будут в порядке, мой хороший…  — Обещаешь? — Аллен вскинул на него глаза, запоздало вспоминая, что Тики наверняка знает об их новом курсе если не от Лави (который вечно болтает обо всем и вся), то от Тима — уж точно. — Как можно так просто обещать это? — вздохнул он, снова прижимаясь к нему.  — Если знаешь, где в каждом блоке хранятся баллоны с газом — это довольно просто, — тихо усмехнулся Тики. Аллен замер, неверяще взглянув ему в глаза. Это он… про семейный бункер? — А я просто хотел скинуть атомную бомбу, — пробормотал он, закусив губу. Микк со смешком фыркнул, целуя юноше подбородок, и Аллен зажмурился, вновь принимаясь тихо вибрировать от удовольствия и смущаться от накатывающих эмоций. Нужно будет подумать об этом потом — о Семье, о бункере, о запасной возможности и так далее. Сейчас ему хотелось лишь чувствовать чужие прикосновения и мягкие поцелуи, льнуть к прохладной коже, щекоча своими волосами шею, и кротко улыбаться, осторожно скользя губами по лбу и скулам.  — Ты хоть представляешь, как это разрушительно? — на выдохе отозвался Тики, откидывая голову и открывая шею.  — Я хотел наверняка, — сосредоточенно пробормотал себе под нос Аллен, соскальзывая губами с его скулы на пульсирующую венку, и на этом разговоры между ними закончились. Утром следующего дня Уолкер, закусив губу, подсел к Канде на кухне и положил перед ним свежевыструганные хаси, которыми азиат обычно чаще всего ел. — Прости… за нос, — пробормотал он, замечая удивленные взгляды Алмы, Тики и ещё половины обитателей Ковчега. Ну, а что поделать, если Аллен примчался к Канде сразу же, как закончил этот символ примирения? Пока не передумал или не струсил, как говорится. Юу смерил его нечитаемым взглядом, на несколько мгновений задержавшись на животе, и вновь вернулся к поеданию своей собы. Уолкер закусил губу, не решаясь сказать ещё что-нибудь, и тяжело вздохнул. — Прости за всё остальное, — вдруг раздался голос, и перед глазами юноши оказался большой леденец, которыми Канда одаривал мелкого Аллена шесть лет назад, пытаясь вернуть желание жить.  — Я… больше постараюсь не рычать так, — окончательно стушевался юноша, загипнотизированно глядя на этот их символ дружбы. — Я понимаю, что ты заботишься, — вздохнул он, — но это иногда и правда… переходит границы.  — Я знаю, — поморщился Канда. — И ты прав, — все еще дико недовольно отозвался он, стреляя задумчивым взглядом в Тики и тут же отводя взгляд. — Больше я так жопу рвать не буду, раз ты уже взрослый и все такое. Это был явный намек, понятный только им двоим, и Аллен широко улыбнулся, быстро обнимая его и заставляя подавиться едой, но тут же отстраняясь. Тики и Алма обменялись какими-то до ужаса понимающими взглядами, и в груди у юноши потеплело. Кажется, все действительно вставало на свои места. Аллен вдруг почувствовал, как его распирает от эмоций. Ему хотелось рассмеяться, во весь голос, так, чтобы все-все-все слышали, но он позволил себе лишь хихикнуть, ловя очередной подозрительный взгляд Канды, и показал ему язык. Спрятав леденец в карман, Уолкер встал из-за стола, намереваясь взяться за свою работу (Ковчег пролетал уже над Индией), и, хитро улыбнувшись, спросил у Юу: — У тебя, что, заначка сладостей на корабле где-то? Канда закатил глаза, что-то прошипев себе под нос, и буркнул: — Шестилетней давности. И всё, вали уже, Шпендель, мешаешь только. — Ух ты ж моя стесняшечка-БаКандочка, — заулюлюкал Аллен, заметив слегка порозовевшие скулы друга. — Кого-то засмущали, да? Ну ничего, — продолжал он улюлюкать, с детским азартом наблюдая, как Юу начинает закипать уже от злости. — Лучше иди к Алме, он тебя успокоит и приласкает… всё, всем пока! — когда Канда опасно прищурился, потянув руки к своему Мугену (идиотская катана для идиотского мечника), Аллен помахал руками смеющимся Линали и Джонни, подмигнул раскрасневшемуся Карме и смущённо улыбнулся сдерживающему хохот Тики, после чего быстрыми шагами смылся из столовой. Он-то прекрасно знал, что Канда, учитывая его положение, сладостями шестилетней давности кормить его ни за что не станет. А это значит, что азиат покупал какие-то лакомства с долгим сроком годности, пока они стояли в Ордене. И от этого в груди теплело еще больше. Курица-наседка с режимом берсерка, подумать только! Как ему, однако, повезло с названым старшим братцем. Аллен поднялся на мостик, мельком проверяя верность маршрута, по которому следовал оставшийся на полчаса под присмотром одной только Миранды Ковчег, и коротко усмехнулся, когда заметил выглядывающего из-за стены Тимоти. Мальчик загадочно сверкал в его сторону глазами и как будто следил, оценивая его окрыленное состояние.  — Иди сюда, пират, — рассмеялся Аллен, вспомнив, что там слышалось из ванной, когда несколько дней назад Тики пошел купать мальчика. — Про устройство корабля рассказывать тебе буду, — заявил он. — Преемник ты мне или нет? Тим стрелой промчался от входа в кабину управления к капитанскому мостику и смерил юношу хитрым взглядом.  — А вы с Тики целовались! — пользуясь своей детской якобы непосредственностью, в лоб припечатал он, заставляя Уолкера покраснеть, и весело захихикал. — Вот он тоже так себя повел! — припечатал мальчик.  — Ты и его об этом спрашивал? — чувствуя, как скулы вновь заливает жаром, зашипел Аллен. — А ну-ка, иди сюда! Тим показал ему язык и снова стрелой промчался обратно к выходу в коридор. И — загорланил:  — А Аллен оттаял! Ура-а-а!