Annularis

Тики висел над полом и смотрел вниз, не желая поднимать глаз. Аллен был здесь, здесь, он был совсем рядом и бесновался совсем недавно как дикий зверь, а теперь бессильно повесил голову и не двигался вообще никак — словно замер в оковах статуей. Его Аллен. Который предал его, оставил его. И совсем недавно требовал освободить, потому что понял свою ошибку. Тики не знал, что ему думать, какого мнения придерживаться, но он… Он был обижен, но его разрывало от небывалой нежности. Его Аллен. Его мальчик. Он плакал еще ночью на капитанском мостике, когда Тики заявил ему, что рад был бы стать отцом одному маленькому рыжему гению-наглецу, который покорил его почти сразу. Теперь Микк не мог понять, как ему ко всему этому относиться. Парень хотел бы, чтобы его память стерли, но Аллен решил, что он должен помнить. Значит, придется помнить. В конце концов, как бы ни накосячил — Аллен раскаивался, и даже если Тики обижен — юноша все равно остается его… кем? Кем остается?.. Тики любил его. Теперь обида, она… Наверное, она не имела никакого значения — они оба слишком многого не сказали друг другу, хотя еще совсем недавно у них было на это время, но просто… Просто Аллен мог хотя бы сказать, что ждет от него ребенка, твою-то мать. Почему Тики должен узнавать об этом от толстозадого мучителя, который за компанию с его родной матерью ставил на нем эксперименты столько, сколько Тики самого себя помнил? Это нечестно. Это просто нечестно. Тики промолчал, Аллен промолчал, а в итоге всё вылилось в то, что их поймали. Но… почему же он поверил именно Адаму? Адаму, а не ему, Тики? Обида едкой кислотой прожигала горло. Микк неохотно поднял взгляд на своего мальчика — после того, как всех остальных увели, Адам приказал вновь подвесить его. Аллен смотрел пустым взглядом в никуда. И от этого взгляда становилось тошно. Если бы у них было чуть больше времени, что бы было сейчас? Тики позвал его, но Аллен никак не отреагировал на голос. Тики позвал еще раз — и снова то же. И это значило, что его мальчик не слышит его голоса, хотя они совсем рядом. Хотя возможно, перед ним не сам Аллен, а его точная голографическая проекция, тогда как малыш — где-то на другом конце бункера. Парень дернулся в путах и скрипнул зубами от вновь накатившего на него бессилия. Когда он сбегал в прошлый раз — у него была свобода действий, а сейчас… Нет, на самом деле, теоретически, если бы кто-то его освободил, он бы в легкую нашел газовые баллоны (весь бункер обогревался по-прежнему газом, ведь это, как лицемерно заявлял Адам, экологически чистый продукт) и подпалил бы их еще раз. Только теперь надо было подпалить баллоны во всех блоках — их четыре основных — а не в одном только блоке у Лулу. Но ведь никто не освободит его из этой гребаной камеры. Тики снова дернулся, силясь вырваться, но оковы были предназначены как раз для его уровня, и шансов просто не оставалось. А Аллен вырвался. Вырывался раз за разом, разрывая металл в клочья и снова оказываясь полностью скованным. Тики даже восхитился бы, если бы не знал, что всё это — сила первого «идеального человека». Тики всё-таки оказался лишь плагиатом. От осознания хотелось выть. Потому что его мальчик был не просто ценным экспериментальным образцом, как сначала думалось Микку, а самым любимым подопытным. Которого он видел лишь раз — пять лет назад, когда случайно наткнулся на мальчика в коридоре. Адам рассказывал об этом с таким упоением, словно перед ним была его любовница или мечта всей жизни, а не мальчишка, умудрявшийся скрываться так долго, при этом постоянно находясь на виду. Тики слушал, как мужчина рассказывал про родителей Аллена с маниакальной улыбкой, словно ожидал чего-то большего, и, когда тот заикнулся про то, что сам пригласил Ману с Неа, его мальчик в очередной раз дёрнулся, разрывая оковы мощным движением, и бросился вперёд, шипя от злости. Но, что было уже к тому моменту неудивительно, его вновь отбросило к стене. Адам улыбался и ласково гладил Аллена по голове и щекам, иногда опуская пухлую ладонь к плечу и явно сдерживая своё желание снять металл и ощупать его всего с ног до головы. Это было противно. Тики чувствовал, как внутри него всё мечется и ревет, стремясь туда — за стекло или стену, чтобы спасти, уберечь, защитить. Но… Он был слаб. По сравнению с Алленом, который без тени страха смотрел в серые глаза и кривил обескровленные губы в ядовитом оскале. А потом Адам принялся рассказывать про Лави: про попытку побега его семьи, про то, как в наказание убил его отца, а деда запер, оставив в заложниках. А самого Лави отправил на поверхность, чтобы шпионить за Уолкером, к тому моменту уже как два года портящим кровь Адаму и Майтре. Тики слушал всё это и не мог понять — чего в нём сейчас больше: ненависти к Семье, страха к Адаму в частности или обиды на Аллена. Обиды, которая затуплялась накатывающей заботой и всеобъемлющей нежностью. Он никак не мог заставить себя перестать думать о ребёнке. О малыше внутри Уолкера, об их общем ребёнке. О том, что Уолкер не сказал ему об этом. Боялся сказать. И вот сейчас Тики смотрел на мертвенно-бледного Аллена со стеклянно-пустыми глазами, уставившимися в потолок, и хотел обнять его, прижать к себе, успокоить и пообещать, что всё будет хорошо. Но ничего хорошего уже не будет. Аллен вскинул глаза, до крови закусывая губу и шаря взглядом по опустевшему с уходом Адама, уведшего весь экипаж, помещению, и снова уронил голову на грудь, убито жмурясь и как будто едва сдерживая рык или всхлип.  — Прости… Прости меня… Тики нахмурился, не понимая, кому это адресовывалось — ему или… или их ребенку, обреченному теперь на муки в лабораториях. На самом деле смахивало больше на то, что Аллен просит прощения у их ребенка — ведь именно о нем обмолвился еще раз Адам в самом конце. Кто это будет? Мальчик? Девочка? Тики не хотел жить и помнить этого. Он не хотел знать. Знать, что это его ребенок — и издеваться над ним, как издевалась над ним самим его мать, и родившая его только для того, чтобы обскакать старших братьев с этим их проектом идеального человека, затмевающего всех остальных людей. Иногда Лулу говорила, что их проект провалился — что что-то пошло не так, подопытный умер, не выдержав нагрузки. И в её голосе было столько радости, столько злорадства и воодушевления, что в следующие несколько часов Микк подвергался двойной дозе всех тех опытов, что обычно проводились над ним. Тики иногда ненавидел этого безымянного подопытного. А сейчас ему было известно, что этим подопытным был его мальчик. Тем самым идеальным человеком. Мать никогда не говорила, в чём заключался её идеал — теперь Микк начал понимать, что женщина словно бы вливала в него всё, что хоть слегка подходило под определение идеального в её собственном понимании. Что она просто хотела доказать старшим братьям, что также великолепна и умна. Но Адам не доказывал ничего и никому. Он просто делал. И именно поэтому так ласково любовался Алленом, словно своим самым прекрасным изобретением. Тики посмотрел на вновь дёрнувшегося юношу и закусил губу. Нужна ли вся эта обида? Бессмысленная, наверное, и совершенно глупая? — Прос…ти, — вновь просипел Аллен, словно бы скукоживаясь, и зажмурился. Металлические оковы, больше похожие на какой-то мягкий сплав, задвигались, и через несколько секунд Уолкер будто сжался в комок. Словно пытался спрятать ребёнка, прикрыв живот коленями в совершенно инстинктивном, даже каком-то материнском жесте. Тики зажмурился и затряс головой не в силах видеть этого. Вся его обида — она испарялась в момент, как только он видел Аллена таким мертвым, выцветшим, безучастным. Это был конец. Просто конец. Дальше уже ничего не было. Тишину разорвал шорох шагов.  — Аллен… Аллен, послушай, я… Тики вскинул голову и с недоверием узрел стоящего перед дверью камеры своего мальчика Лави, торопливо набирающего на панели управления в стене какой-то код.  — Сейчас ты должен будешь идти прямо по коридору, — выдохнул парень, словно пытаясь хоть как-нибудь успокоиться, когда дверь щелкнула замком, открываясь, а путы отпустили юношу, дав мешком осесть на пол. — Там ребята в одной из камер — ты их сразу увидишь. Пароль — «Невинность». Секунда — и Лави оказался прижат к стене в нескольких сантиметрах над полом, заставив Тики в который раз против воли восхищённо вздохнуть. Он даже не заметил этого движения. Молниеносного движения. — У тебя три секунды, Кролик, — прозвучал ледяной голос юноши. — Можешь убить меня, но только после того, как выберемся, — протараторил Дик, серьёзно смотря ему в глаза. Они застыли в напряжении на несколько секунд, пока Уолкер не отпустил его, резко выхватив из кармана рыжего ножик, больше похожий на кинжал, и подкинул его вверх, ловко словив через мгновение и направив на сглотнувшего Лави. — Если найдёшь мне Тики, я ограничусь лишь небольшим избиением, — припечатал он. Лави широко улыбнулся, тут же засияв глазами, и выполз из-под смертоносного острия направленного на него клинка, вскакивая на ноги и отдавая юноше честь.  — Так точно, кэп!  — Ты слышал этого ублюдка, — Аллен размял плечи и выдохнул, бросив на парня острый задумчивый взгляд. — Тики нас видит и слышит — значит, он где-то неподалеку. Найдешь его — ты прощен. Лави порывисто закивал и тут же заозирался, явно оценивая обстановку. Однако Тики знал, что они находятся, как видно, где-то с другой стороны.  — Хорошо, — наконец произнес Дик. — И… Кэп, слушай… Прости меня. Просто мой старик здесь…  — Да ладно, — коротко ухмыльнулся Аллен. — Сказал же — найдешь Тики, и ты прощен. Не слышал Адама, что ли? Я сам все это из-за семьи затеял. Лави поджал губы, длинно шмыгнув носом, и бросился Уолкеру на шею, намереваясь обнять, но юноша зашипел кошкой и, вновь пригрозив ножом, скрылся в коридоре. Тики позволил себе коротко улыбнуться. Его мальчик так волновался за него. И так быстро собрался с мыслями, скорее всего, уже успел всё просчитать (если не всё, то хотя бы половину) и принялся за выполнение. Это хвалёное сдерживание эмоций. Аллен вновь стал капитаном Уолкером — молниеносным, холодным, сосредоточенным и едким. Но обида, жгучая и ядовитая обида травила Тики душу. Он понимал, что это глупо, что это лишь ошибка нескольких секунд, лишь подозрения и страхи самого юноши, но было до ужаса обидно. Потому что это значило, что Аллен не доверял ему. Не испытывал того, что и сам Микк. Через несколько минут в камеру примчался запыхавшийся Лави и, тяжело вздохнув, ввёл несколько цифр на панели у двери, отключая металлические оковы и выпуская Тики на свободу.  — Тики, я… Слушай… — тут же задохнулся он, как только тот хрустнул шеей и поднял на него глаза. — Ты… прости меня, я правда не хотел этого, и я…  — Да ладно, — фыркнул парень, стараясь держать себя в руках так же хорошо, как это умел делать Аллен. Теперь он сможет. Сможет выбраться отсюда, и все они будут живы. И все будет хорошо. — Твой капитан все равно проштрафился больше, — заметил он просто чтобы сказать хоть что-то. Лави нервно усмехнулся и хлопнул его по плечу, снова открывая рот, чтобы ответить, но Микк дернулся, отстраняясь (он вообще-то и сам не слишком любил, когда его лапают — особенно в таких ситуациях и в таких местах), и прикусил губу.  — Знаешь, где у них тут баллоны с газом? — поинтересовался он. Лави, пока явно не слишком его понимая, кивнул. — Хорошо, — припечатал парень. — Тогда, если в пути за своим стариком подпалишь один из них, то очень меня обяжешь, ясно?  — Но мой дед в этом блоке, — запротестовал рыжий, — мне до него два шага шагнуть, а ты…  — А меня Аллен тебе приказал найти, я знаю, — махнул рукой Тики, выходя из камеры и от души хлопая дверью, чтобы хоть как-то выпустить пар. — И эти блоки я тоже знаю как свои пять пальцев, так что лучше тебе бежать, понял? Лави хотел что-то сказать, как вдруг зазвенела сигнализация, заставив Микка рассерженно сплюнуть, и он бросился вниз по коридору, давая понять, что да, понял. Тики сглотнул, поджав губы, и бросился к лестнице. Последний рывок, да? В бункере было всего четыре блока, принадлежавших Адаму с Майтрой, Вайзли, Трайду и Лулу. Один из них был уже сожжён, а потому осталось лишь пробраться в оставшиеся, поджечь баллоны и смыться как можно скорее. Это же легко, Тики. Это совершенно не сложно. Сложно было тогда, когда впервые вышел на поверхность и подумал, что лужи у входа — ядовитые. Сложно было тогда, когда пришлось доплыть до Австралии в хлипкой лодочке, перебираясь с островка на островок. Сложно было работать с утра до вечера в аптеке, изготавливая вакцины против лихорадок и различных инфекций. Ужасно сложно было в первые дни на Ковчеге, когда капитан убивал своим идиотским чувством юмора и пугал тем, что слишком похож на Адама. Идиот ты, Тики. Уже ведь тогда всё понял. Не зря же паранойя в тебе взращивалась с самого детства. Так что просто подорвать бункер — вообще дело плёвое, как иногда выражался Уолкер. Самым дальним был блок Трайда, его третьего дяди. С этим типом Тики общался мало — тот постоянно пропадал в своих лабораториях, работая над проектами, связанными с почвой, растениями и животными. Вот в его блок Тики и отправился, решив подпалить владения Вайзли где-нибудь по дороге. Этот хренов менталист обещал доставить ему немало проблем, если Микк попадется вновь в руки Семьи, потому как работать над его мозгами будет вместе с Шерилом, так что его следовало обезвредить как можно скорее. Даже спустя год хитросплетения коридоров не были хитросплетениями — Тики и впрямь знал их все как свои пять пальцев и сейчас благодарен был провидению, мамаше или кому там еще за свою хорошую память. Он надеялся только на то, что его не схватят, прежде чем он покончит со своим черным делом. Впрочем, назвать черным делом подрыв лабораторий Семьи было сложно. Скорее, оно было делом грязным — в том смысле, что скоро здесь будет очень уж много тлеющего пластика да и просто сажи. Баллоны с газом у Вайзли оказались на самом видном месте — вообще во всех блоках они хранились в одинаковых отсеках, но в случае с Лулу до них еще надо было добраться. А вот кузен-мозголом Тики не разочаровал — никакой защиты, одни голые трубы. Вайзли всегда заботился лишь о своих образцах. Ну что ж… Это будет ему уроком. Через несколько минут он домчался до блока Трайда, стараясь дышать как можно реже: дым начал застилать глаза, жар норовил подпалить пятки, — и вдруг наткнулся на нескольких разбегающихся в панике учёных. Те остановились — Тики остановился следом. Шум визгливой сигнализации бил по ушам, крики, доносящиеся словно из-под толщи воды, заставляли вздрагивать каждый чёртов раз, сколько бы Микк себя ни успокаивал, и испуганные глаза людей впереди вызвали желание хоть как-то помочь им. Но потом он вспомнил, что мешкать нельзя — и выхватил из сапога тот самый пистолет, который Аллен вручил ему на первой охоте. Адам, видимо, думал, что Микк так и остался параноиком-теоретиком, который не в силах взять настоящее оружие в руки, и поэтому даже не нашёл необходимым проверить его на наличие оного. Эти самые учёные, в страхе закричав, бросились к запасному выходу, и Тики, отчего-то вздохнувший с облегчением, помчался к баллонам. Трайд вел свое «хозяйство» не так расхлябанно, как Вайзли. Кузен-менталист, хоть и был гением (лет на пять моложе Тики, но уже заполучивший свой блок), вечно оставлял по рассеянности вещи и отсеки без присмотра, а вот дядюшка был конспиратором от бога. С защитой его баллонов пришлось здорово повозиться, теряя драгоценное время, что вкупе с воем сирены сигнализации настроения не улучшало и заставляло нервничать больше прежнего. Хотя куда уж больше? Аллен ведь мог не выбраться, и ребенок… Они могли не выжить, задохнуться в дыму. И Лави со своим стариком, ради которого и затеял это предательство. И ребята… Тики не хотел думать о плохом, но не думать тоже не мог. Беспокойство сжирало, погребая под собой злость и обиду, и парню казалось… Ему казалось, что если сегодня они не выберутся, если сегодня он умрет… Он… он не хотел бы умереть с чувством обиды на Аллена. И это помогало ему идти вперед. Когда Тики в конце концов просто выломал одну из труб и выстрелил в образовавшееся отверстие, поджигая газ, топот ног к его отсеку уже приближался, и надо было валить. Выпустив напоследок для верности (или от той же самой паранойи) все оставшиеся патроны из магазина в сторону оставшихся беззащитными баллонов, стену рядом с которыми уже начал разъедать огонь, Микк бросился к выходу, со всей дури врезаясь в гущу призванных его изловить людей и продираясь к коридору, по которому можно было добраться до запасного выхода. Он почти ощущал, как разбуженный огонь идет вслед за ним по трубам, и слышал, как рушится все позади, разрываемое мощным взрывом. Микк вывернул в нужный ему коридор, на секунду оглядываясь назад и цепляясь взглядом за происходящее позади — и тут же ощутил сильный удар в висок. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Не нужно было спускать все патроны. Не нужно было мешкать. Не нужно было… отпускать малыша от себя. В голове зазвенело, перед глазами поплыло, но Тики упрямо шёл вперёд, облокотившись боком о раскалённую стену и чувствуя, как рука поглощается жаром. Он выберется. Чёрт подери, он выберется отсюда, найдёт Уолкера и выскажет ему всё, что накипело. С самого первого дня накипело. Скажет, что чувство юмора у него совершенно идиотское, что манера постоянно ухмыляться и ехидничать Микка раздражает до желания двинуть в морду, что сталкерить за членом экипажа, буквально шествуя по пятам всё время, недостойно звания капитана и что Тики ужасно не нравится то, что теперь в его лексиконе куча ненужных архаизмов. А ещё его бесило до дрожи то, что Уолкер постоянно скрывал самое важное. И не говорил об этом. Даже не упоминал. И, наверное, вот именно эту претензию Тики и выскажет первой. Нужно было лишь выбраться отсюда. Наплевав на боль в руке, на гул в голове, на муть перед глазами. Когда до запасного выхода оставалось несколько метров, Микк рухнул без сил — и едко усмехнулся в той самой манере, в какой обычно усмехался его мальчик. Кажется, сдержать так просто данное Тимоти обещание не удастся.