Annularis

Аллен закрыл глаза и принялся дышать на счет, бессильно осев на обломок бетонной стены и не зная, куда деть себя от подступающих в глазам слез. Двое суток. Уже двое суток все члены экипажа неустанно вели раскопки в котловане, в который превратился семейный бункер, и добивали или лечили выживших — в зависимости от того, кто выжил. Адама Аллен убил лично, своей рукой — еще в главном блоке бункера, буквально за пару минут до грянувшего взрыва перерезав ему сонную артерию и поморщившись от фонтаном брызнувшей в лицо крови. Конечно, не все члены Семьи оставались в бункере постоянно, но Канда доложил, что всех присутствующих — их было семеро — перебили сразу как только увидели. Значит, еще четверо оставались где-то на свободе — в одной из подчиненных лабораторий. Может, где-нибудь на той же Аляске или на территории бывшей Латвии. Но это было не так уж важно сейчас. Важно было то, что по большей части поиски велись только из-за одного человека, которого так и не нашли. Без которого Тимоти велел Аллену не возвращаться, потому что без него юноша не вернулся полностью. Про которого Лави сказал, что тот считает, будто поверивший виноват больше предателя. Который обещал, что все кончится хорошо, и не вернулся. Горло жгло подступающим комком, не дающим возможности нормально дышать. Аллен изо всех сил старался успокоиться, уговаривал себя отдохнуть еще немного, прежде чем снова нырнуть в обломки бункера и искатьискатьискать. Он должен был найти Тики. Хотя бы найти его тело. Он просто должен. Он не даст ему здесь остаться. Он должен извиниться перед ним. Потому что себя простить уже невозможно. Аллен всё-таки не сдержался и всхлипнул, прижав ладони ко рту. Внутри всё было словно выжжено. Там были лишь обуглившиеся обрывки его надежды на хорошее (= счастливое) будущее. Он чувствовал себя так, словно вновь оказался в том дне. Когда Адам убил родителей. Тогда Аллен просто вышел на улицу, не до конца понимавший и не желавший верить, и долго-долго смотрел в небо, надеясь увидеть там хоть что-то. Он думал, как папа снова будет прижимать его к груди, целуя в макушку, как отец вновь усадит себе на плечи и примется рассказывать про симфонии австрийских классиков. Но никто не пришёл. И чуда не произошло. Тогда всё покатилось по наклонной. Внутри у него было так же пусто, как и сейчас. Аллену казалось, словно из него вырвали приличный кусок. Словно в груди — дыра. Залитая кровью дыра, которую уже невозможно зашить. Аллен зажмурился, сползая на землю, и поднял взгляд в небо. Идиот. Если бы он тогда поверил своему сердцу, а не сладким речам Адама, было бы ему сейчас также пусто? Наверное, все же нет. Потому что Тики знал бы, что Аллен был с ним до последнего — принадлежал ему до последнего — и никогда в нем — ни секунды — не сомневался. А сейчас Тики нет. Даже его тела — нет. И их с Алленом — тоже нет. Вообще ничего нет. Аллен знал, что должен подняться после этой потери и пойти дальше — потому что в его утробе живет ребенок Тики (о котором он тогда на какую-то секунду подумал — господи, он не наш, как же хочется его из себя выдрать). Потому что на корабле ждет Тимоти, недавно впервые запустивший Ковчег сам и теперь наверняка переживающий огромный стресс из-за этого. Потому что еще не так давно Аллен сам доказывал Канде, что больше не мальчик-суицидник и знает, что ему делать и как жить дальше, и что не надо его так интенсивно опекать и ограждать от мира. Сейчас Аллен очень хотел той заботы и опеки, от которой так просто прежде смог отказаться. Потому что именно Канда помог ему пережить то ужасное время. Аллен знал, что должен был подняться, но сил на это у него совершенно не было. Он ругал себя, обзывал, заставлял вставать и гневно сжимал кулаки, но силы не возвращались, и Уолкер даже позволил себе ядовито ухмыльнуться, отчего лицо со стороны шрама неприятно стянуло. — Встань же, идиот, — зашипел он уже совершенно зло и резким рывком поднялся на ноги, пошатнувшись. И — вдруг замер, втянув воздух полной грудью. Сквозь всё ещё не выветрившийся запах гари и сгоревшей плоти ясно проскальзывал неуловимым ветерком аромат медикаментов и лаванды. Той самой лаванды, которой пах Тики. Его Тики. Аллен бросился с места, не веря своему носу. Надо сказать, он и до этого довольно далеко ушел от места посадки корабля и находился сейчас где-то в зоне последнего блока (он плохо знал планировку, но Тики сказал, что конечный — это блок Трайда, еще одного дядьки парня, который занимался зоологией и ботаникой в Семье), однако сейчас… Запах слышался откуда-то из самого хвоста бункера. Возможно, там был запасной выход или еще что. Аллен пробрался ближе к знакомому аромату, беспощадно кусая губы и мечтая, чтобы это не было вывертом его больного сознания или галлюцинацией, и принялся порывисто разбирать завал, раскидывая камни в стороны и совершенно не заботясь о сохранности своих рук. Во всем этом котловане он остался сейчас один, потому что Ковчег скоро должен был подниматься в воздух, и… ну, в общем, ему, как видно, решили просто дать еще немного времени попрощаться. Потому что каждый из членов экипажа знал об их с Тики отношениях еще до речи Адама, хотя никто никому ничего и не говорил. Наверное, это было просто и вправду видно. Тики обнаружился под завалом всего в десятке метров от обломка стены, в котором красовался провал двери. Он был весь окровавленный и жутко бледный, на виске наверняка будет шрам… Но он дышал. И он был живой. Живой. Аллен буквально стек вниз, в подобие пещеры, образовавшееся от опирающихся друг на друга обломков стен коридора, на которые навалились все остальные камни, и все-таки безудержно заплакал. Рядом. Он наконец-то рядом. И Аллену было совершенно плевать, что Тики наговорит ему при пробуждении: гадости или нежности — сейчас было важно то, что он рядом. И что жив. Уолкер с судорожным вздохом прижался к парню, пачкаясь в гари, пепле и грязи, и, аккуратно подхватив его на руки, поспешил к Ковчегу. Если бы использовал свои способности, добрался бы за несколько секунд, но Аллен принципиально не использовал ничего из своего «идеального» арсенала — лишь, так сказать, то, что нельзя было не использовать: нюх, слух и чутьё с силой. Иногда Уолкер даже думал, что хорошо, что он такой. Потом ругал и материл себя, уверяя, что это ужасно. Потому что все опыты, проводимые Семьёй, ужасны. Тики на руках был таким хрупким, таким лёгким и израненным, из-за чего Аллен нёс его как драгоценного. Микк и был драгоценным, только Уолкер осознал это слишком поздно. Но сейчас… сейчас он будет оберегать его как зеницу ока. И если Тики оттолкнёт, то Аллен против не будет. Заслужил. Предал, испугался, усомнился — юноша совершенно не будет удивлён, если Микк даже говорить с ним не захочет. На Ковчеге его встретили ошеломлением и обрадованным удивлением. Хев сразу же укутала Аллена собой словно плащом, — она так делала и в первую беременность, — даруя лёгкое ощущение защищённости. — Лоу Фа, открывай свою лабораторию, — скомандовал Уолкер, ласково поглаживая Тики по щеке и не смея даже оторвать от него взгляда. Парень был ещё бледнее обычного, и это заставляло юношу не на шутку за него беспокоиться. Фа тут же взбегалась, отмирая, и торопливо бросилась открывать свою лабораторию — там всегда были нужные медикаменты и кушетка на такой случай. Члены экипажа предпочитали при болезни валяться по своим комнатам, но первую помощь получали всегда. Аллен аккуратно уложил Тики на кушетку и сполз рядом с ним на пол, разрешая себе ещё минуту слабости и прижимаясь лбом к его руке. Он хотел как-то остудить себя, чтобы просто не наброситься на парня с поцелуями. Потому что он был живой. Господи, он живой. — Н-надо сказать Тиму, — наконец устало выдавил парень. И, коротко потёршись носом о щеку Тики, бросился из лаборатории к мальчику, который сейчас постоянно находился в своей каюте и безвылазно лежал на кровати, слишком уставший и высушенный для того, чтобы хотя бы просто подняться. Запуск в пять лет — слишком разрушающе для ребёнка. Тимоти встретил его обрадованной улыбкой и потянул ручки, стоило только присесть на краешек его кровати. — Ты нашёл его? — глухо выдохнул он с улыбкой, и Аллен нашёл в себе силы, чтобы просто кивнуть и прижать мальчика к себе, вслушиваясь в заливистый смех. — А я знал, знал, знал! Следующие несколько дней Уолкер, всё-таки подняв Ковчег в небо и направив его к Ордену в Румынию, проводил то в каюте Тики, то у Тима. Правда, Аллен порывался упросить Лоу Фа оставить парня у нее в лаборатории, потому что заходить в каюту Микка он боялся, а находиться рядом с ним хотелось до боли. Но девушка категорически отказалась, объясняя всё это тем, что в лаборатории попросту неудобно следить за пациентом. Поэтому Аллен очень долго мялся перед дверью в каюту, ругая себя и всё-таки думая обустроить что-то вроде лазарета, пока не зашёл к Тики. И — обомлел. Комната точно было разноцветной — Уолкер это помнил. Она была вся расписана джунглями, небом и облаками, и, наверное, именно после того, как Хев показала ему это, юноша и понял, что Микку просто необходимы альбомы и краски. Но сейчас стены были белыми. Белоснежными, стерильными, раздражающе белыми. Юноша непонимающе осмотрелся и прикусил губу, не зная, что об этом думать. Тики замечательно рисовал ещё до получения в своё распоряжение любимых игрушек Маны, так почему же он… И когда?.. Думать об этом не хотелось. Аллен присел на самый угол кровати парня и убито вздохнул, думая о том, как всё-таки надо тщательно обдумывать с Микком все свои действия и слова. Тот был, как оказалось, ужасно обидчив, но очень хорошо это скрывал, если оно требовалось. И именно поэтому сейчас Уолкер не мог даже угадать, когда же успел задеть парня так, что тот вернул своей комнате вид… лаборатории. Тики не приходил в себя долго. За это время Аллен успел несколько раз сдержать себя от явно лишних сейчас нежностей, осмотреться и заметить на прикроватной тумбочке пухлый ежедневник в кожаной обложке. Как потом оказалось, это был не просто ежедневник, а лабораторный журнал. Тот самый лабораторный журнал, который был почти у каждого из членов экипажа — для каждого экспериментального образца заводили такой. Аллен боялся брать его в руки, а потому успешно игнорировал те самые несколько дней, что пробыл в каюте Тики, иногда всё-таки не сдерживаясь и украдкой то целуя его в лоб, то трясь о скулы и шею. Брать журнал не хотелось ещё и потому, что это казалось чем-то постыдным: словно копаться в душе без разрешения. А Аллен и так уже слишком сильно провинился перед Микком, чтобы теперь ещё и будто вор какой-то заглядывать в эти записи. Тики просыпался несколько раз, но явно плохо ориентировался в пространстве. Только завидев белые стены каюты, он дергался и порывался вскочить, словно пугаясь, но успокаивался, как только Аллен начинал разговаривать с ним. Это радовало, но совсем немного. Ковчег медленно двигался в сторону штаба Ордена, почти постоянно пребывая на автопилоте, но никто не жаловался, и, в общем, Аллена не трогали, за что юноша был ребятам безмерно благодарен. Что с Тики происходит, сказать было сложно, потому как никто не знал, что именно с ним делали в лаборатории, и Лоу Фа могла мало чем помочь. Помочь мог только сам Тики, но тот… спал. Фа говорила об этом с удивлением и только пожимала плечами в ответ на обрушившийся на неё поток вопросов. «Я знаю, что вы волнуетесь, капитан», — мягко сказала ему она, — «но Тики и правда спит — как будто запрограммирован восстанавливаться таким методом. Так что придётся ждать». И Аллен ждал. И в один момент всё-таки не выдержал давления буквально мозолящего ему глаза журнала. Это и правда был обычный лабораторный журнал: сухой, научный, безжалостный. Аллен не любил их, хотя, по какой-то странной иронии, почти все члены экипажа хранили их, говоря, что так не забывают о прошлом. И настоящем. Уолкер не понимал этого желания, но ничего не говорил и против, в общем-то, не имел. На страницах рассказывалось про распорядок дня, про количество инъекций, про уровень регенерации, про тесты на логику и IQ и так далее, а Уолкер читал и пытался сдержать судорожный вздох, криво усмехаясь. Каждый день Тики был расписан по часам, а где-то и по минутам. И это было противно, но Аллен просто не находил в себе сил остановиться. Здесь было все. Все отклонения от нормы, все неточности в поведении, все несовпадения в ожиданиях и реальности. Аллен прикусил губу при сухом изложении «полового акта» и почувствовал в себе дикое желание вернуться и осквернить труп Лулу Белл. Жаль, что её убил не он. Её пожрал огонь. Интересно, а Тики видел её напоследок? Аллен коротко вздохнул и глянул на спящего парня — сон и правда оказался тем самым способом восстановления, когда не было возможности вживить новую порцию нано в тело. Он отложил журнал на прежнее место и присел рядом с Микком, ласково погладив его по лицу и заправив волосы за ухо. Бедный, дорогой его Тики. Такой хрупкий и нежный, такой любимый и трепетно оберегаемый. Аллен вновь всхлипнул и коротко поцеловал парня в щеку. Тики был непривычно прохладный, под стать своей бледности, как будто и правда замёрз. Аллен каждые несколько часов убеждался в стабильности его температуры, но все равно волновался и иногда принимался расхаживать по комнате, чтобы хоть как-то угомонить своё беспокойство и свою неуемную паранойю. Наверное, именно поэтому, когда мучительное ожидание было прервано пробуждением Микка, Уолкер буквально бросился к нему, хватая его за руку и засыпая вопросами. На секунду он позабыл о том, что Тики на него наверняка обижен, что Аллен многого не сказал, и что сам парень тоже не сказал ему много чего… Важно было то, что они оба в порядке, и что Аллен снова услышал его потрясающий голос. Этим голосом Тики позвал его по имени. Уолкер спрашивал всякую ерунду, вероятно, совершенно бессмысленную, но так ему необходимую: сколько пальцев тот видит, как себя чувствует, что помнит, какого цвета комната, болят ли руки или ноги и так далее, пока Тики не позвал его по имени этим потрясающим голосом, от которого у Аллена колени подкашивались и внутри всё переворачивалось. А потом парень обвёл его фигуру контуженным, непонимающим взглядом и попросил выйти. Аллен открыл рот, чтобы сказать ему что-то (он сам не знал толком, что именно), но выдавил из себя лишь короткое: «Хорошо», — и трусливо выскочил за дверь, ощущая себя по меньшей мере отвратительно. Тики его ненавидит. Он обижен и теперь наверняка презирает его за трусость и вранье. И Аллен честно не знал, что будет с этим делать, но если ещё пару дней назад он считал, что просто смирится с отношением парня к нему, то сейчас… После комнаты и журнала он не был уверен, что сможет это сделать. А потому Аллен направился к Тиму, чтобы обрадовать его пробуждением Микка, — тот в последние дня два тоже заходил к парню с каюту, после того как съест порцию мяса и гранатов и хорошенько выспится. Мальчик всё ещё был очень слабым и бледным, но с лукавой улыбкой обещал, что уже совсем скоро поправится и вновь примется доставать всю команду своими вопросами. Аллен лишь целовал его лоб в ответ на это, и ребенок буквально расцветал, кидаясь на юношу и принимаясь висеть на нём как обезьянка. Поэтому после того, как Уолкер вышел из каюты сына (которого сыном звать ужасно смущало, хотя сам Тим напропалую именовал его папой постоянно), то направился в столовую, где в это позднее время (одиннадцать часов вечера) были лишь Лави и Джонни с Лоу Фа, не считая вечно сидевшего на кухне Джерри. Новость о том, что Тики очнулся, ребята восприняли на ура. Джерри тут же вознамерился хорошенько накормить своего любимчика, и его даже пришлось останавливать, а Джонни и Лоу Фа облегчённо выдохнули. — Ну что? — несмело улыбнулся Аллену Лави, когда тот приземлился рядом с ним. — Мир восстановлен? Уолкер криво улыбнулся, устало потирая пальцем висок, и вздохнул. — Не совсем… Не говорить же Лави, что Тики его теперь знать не хочет, а потому просто выставил. Признаваться в этом было… стыдно. Хев пробралась к ним незаметно, мягко укутав Аллена собой и ласково погладила по голове, обратившись к Дику: — Главное, что Тики наконец очнулся, а всё остальное — ерунда. Да и тебе ли говорить о мире, м, Кролик? — лукаво поинтересовалась она, и Лави пристыженно поджал губы. Всю эту ситуацию с предательством удалось замять только потому, что Дик ляпнул что-то вроде: «Хочешь обмануть врагов — обмани друзей», — на что Канда смачно заехал ему в живот, а Алма дал с разворота по морде. Но, что ужасно обрадовало самого Аллена, на Лави никто зла не держал. Через несколько часов парень вновь стал обыкновенной Крольчатиной, которая окидывала собеседника пошлыми шуточками и нежилась в объятиях Линали. А ещё Уолкер смог только на днях познакомиться с дедом Дика, хотя тот и был на Ковчеге уже около двух недель, — старичок лет под шестьдесят (если не восемьдесят), способный, однако, дать фору любому юнцу: и подзатыльники раздавал внуку с любовью, и даже помог подлатать некоторых членов команды, потому что прекрасно разбирался в народной (довольно редкой, а потому и практически забытой) медицине, и Аллена благодарил, и в библиотеке окопался, с наслаждением попивая чай и читая все книги, до которых мог дотянуться. А до каких не мог, то заставлял их доставать любого, кто был в тот момент рядом. Уолкеру он понравился. Тиму, что совершенно не странно, тоже — они разговаривали обо всём на свете, и старик, которого все звали Пандой с лёгкой руки Лави, удивлялся, как в такой детской головке могло уместиться столько информации. И тихонько ворчал, что сам бы хотел такого внука. Аллен на это лишь смеялся, однако, совершенно погружённый в свои мысли, — Тики ещё не очнулся на тот момент. А сейчас всё вроде бы наладилось (Микк проснулся, Адам сдох, осталось только правительство свергнуть, но дело это уже совершенно плёвое, и, вообще, не Аллену этим заниматься), но всё равно в груди всё испуганно сжималось и переворачивалось, когда Уолкер вспоминал, что его буквально выставили за дверь. Юноша вздохнул, прикусывая губу до крови и тут же облизываясь. Пока Тики спал, он мог целовать его, а сейчас… Кажется, теперь все изменится. И теперь Аллен жалел о том, что стеснялся показывать их близость перед ребятами. Тики оправился на удивление быстро — он просто хорошо поел после пробуждения и хорошо подрался с Кандой, потому что тот решил, что Микк заставил Уолкера беспокоиться. Это на самом деле было так, конечно, но Аллен предпочитал, чтобы друг в это не лез. И Канда… действительно больше не лез. И даже как будто бы подружился с Тики. Вот только самому Аллену легче от этого не становилось. Потому что на все попытки завести разговор и растормошить его Микк отвечал ровно, без какого-либо энтузиазма, как-то отстранено, словно пытаясь поскорей избавиться от назойливого собеседника. И Аллен оставлял его. Боялся сказать что-то не то, боялся осуждения в словах и действиях, боялся того, что Тики его оттолкнёт. Уолкер понимал, что виноват. Что ужасно виноват — из-за его недоверия и страха всё вылилось в то, что их заперли в бункере. И если бы не Лави, то пришлось бы им там гнить всю оставшуюся жизнь. А она будет долгой — в членов Семьи вливали какие-то сыворотки долголетия, которые становились частью генофонда и передавались наследственно. Так прошло почти две недели: Аллен пытался извиниться перед Тики, пытался хоть как-то прикоснуться к нему, хоть как-то заслужить прощение, а Микк игнорировал не игнорируя, вежливо отвечал и не отвечал одновременно… И всё это ужасно напоминало его первые дни в Ковчеге: парень тогда тоже вполне успешно игнорировал Уолкера. Но Аллену в то время было только интереснее достучаться до холодного, загадочного парня, а сейчас… он боялся. Боялся обидеть ещё больше. Но и отпускать боялся. Хуже стало, когда однажды вечером Аллен услышал разговор Тики и Тимоти в библиотеке, где по своему обыкновению те засиделись допоздна. Микк читал мальчику братьев Гримм, и в его голосе была заметна улыбка. Однако… Когда сказка кончилась, и Аллен хотел себя обнаружить, Тим выдохнул и очень серьёзно сказал парню: — Тики, а ты мне солгал. Микк коротко усмехнулся и ласково поцеловал мальчика в лоб, отчего тот на секунду расцвёл не хуже, чем от ласки Аллена, но тут же сразу вновь похмурел. — Прости, малыш… Я знаю. Я… — он вздохнул и уткнулся Тимоти в волосы лицом. — Я честно стараюсь исполнить своё обещание, но пока… Это невозможно, понимаешь? Мы с твоим папой… Мы оба виноваты, но я такая скотина, что не могу ему простить одной важной вещи. Тим крепко обнял Тики за шею и насморочно шмыгнул носом, ласково гладя его по волосам, словно из них двоих именно Микк нуждался в успокоении больше, чем шестилетний мальчик. — Какой вещи? — поинтересовался он. — Аллен не сказал мне кое о чем, — отозвался Тики. — Но… Все будет в порядке, правда. Уолкер судорожно вздохнул, поджав губы, и задрожал всем телом. Не сказал? Но о чём?.. Неужели… неужели Тики про ребёнка? Но ведь Аллен думал, что Микк обижен за то, что он не поверил в него, усомнился в верности и предал! Хев, всё также окутывающая его в защитных объятиях, мягко потянула юношу прочь от библиотеки, прошептав, что не следует сейчас там появляться. Аллен подчинился ей без какого-либо желания. Он вообще себе сейчас варёного овоща напоминал — настолько из него выбило дух это признание Тики. Но ведь теперь, когда Уолкер пытался с ним поговорить, Микк сам не шёл на контакт! Игнорировал, прикрывался каким-то делами, был деланно вежливым и отстранённым. И это в какой-то момент начало раздражать. Атмосфера отчуждения между Алленом и Тики царила после того разговора ещё пару дней, прежде чем Уолкер устал терпеть это молчание и решил прийти к парню сам. Это решение далось ему нелегко, но он знал, что пора расставить над «i» все точки и просто прийти к чему-то. Потому что Аллен устал бояться и себя, и Тики, и всего мира. Иногда ему казалось, что после смерти Адама он не боится уже ничего, но это было, конечно, ложью. Колени у юноши начинали подкашиваться от одной только мысли о том, что ему скажет Тики, когда они все-таки поговорят. Потому что, с одной стороны, Уолкер не хотел, чтобы Микк оттолкнул его. Уже в открытую, а не как прежде. Чёрт подери, Тики уже почти три недели был на Ковчеге, а они так и не поговорили! Потому что один определённый парень намеренно игнорировал и пресекал все попытки завести разговор. А с другой стороны, Аллен до ужаса хотел Микка. Хотел обнять, поцеловать, потереться о него в поисках ласки, хотел просто посидеть рядом и поговорить, посмеяться. Хотел вновь травить свои шутки, которые все находили идиотскими, хотел смотреть в золотые глаза и наблюдать, как тот рисует. Аллен устал от этого. И сейчас ему казалось, что легче было просто, наконец, со всем этим разобраться. Если Тики его прогонит, то так тому и быть. Только, возможно, Уолкер ему на прощание с ноги вдарит, но это просто уже издержки беременности. Аллен пришел за объяснениями ближе к вечеру, когда Ковчег снова неприступной цитаделью завис в воздухе (поэтичная Линали иногда сравнивала его с Асгардом), а все члены экипажа разошлись на отдых по своим привычным местам. Номера на двери во владения Тики все также не было — юноша не удержался, пока присматривал за парнем, и заглянул во все углы его каюты, силясь понять, оставил Микк номерной знак или нет, но так ничего и не нашел. Неужели эта цифра на двери настолько его задевала?.. Эта мысль была мимолетной и какой-то скорее фоновой, потому что когда Аллен в третий раз занес руку, но так и не постучал, то почувствовал необходимость чем-то себя отвлечь. Он должен был быть спокоен и абсолютно пуст, когда Тики откроет дверь и спросит, чего от него хотят. Или не должен… быть… спокоен… Аллен поджал губы, матеря себя на тех пяти языках, какие были ему известны, и наконец постучал. Дверь раскрылась только через несколько минут, за которые Уолкер успел уже попытаться сбежать, ударить себя по макушке и вернуться, а потом повторить это три раза. Тики явно не ожидал его прихода. И Аллен обматерил себя, покрываясь холодным потом, и впился жадным взглядом в удивлённо приподнятую бровь, в золотые глубокие глаза, в родинку на скуле, в бледные ключицы, сейчас полуприкрытые свободной футболкой. Кажется, кое-кому просто нужно было слегка позабавиться со своими игрушками перед приходом. Чтобы успокоиться. И думать о том, как нужно извиниться. А не завалить парня прямо на пороге. Аллен вздохнул, собираясь с мыслями, и серьёзно поджал губы. Что-что, а собираться с мыслями в рекордные сроки он умел — с Ковчегом приходилось и не такие марафоны устраивать. Тики сразу же как-то заледенел. Снова в той самой манере — словно покрываясь толстой коркой льда, скрывая себя от чужих взглядов. — Кап… — Нам нужно поговорить, — перебил его Аллен, сглотнув и всей душой надеясь, что голос у него не дрогнул. Парень вскинул бровь, тут же утрачивая свою очаровательную сонную рассеянность, и смерил юношу очень серьезным и не слишком довольным взглядом.  — А ты уверен? Аллен коротко кивнул, и Тики шагнул в сторону, пропуская его в свою комнату и запирая за ним дверь.  — Почему… твоя комната… такая? — на секунду потерявшись в своих мыслях и оттого подрастеряв решимость, выдохнул Уолкер, когда Тики вернулся к разворошенной постели (похоже, он действительно спал, и не сказать, что очень уж спокойно). — Она ведь должна быть… цветной, — выдавил он из себя, когда Микк прожег его откровенно недружелюбным взглядом и коротко хмыкнул.  — Это было давно, — заметил парень. — Когда я еще пытался как-то подогревать в себе эту выдуманную неприязнь к тебе, — он зачесал пальцами назад взъерошенные вьющиеся волосы и вздохнул. — Ты пришел поговорить об этом? Аллен заломил пальцы, сам того не замечая, и коротко отозвался, совершенно не представляя, с чего начать:  — Нет. Я хотел…  — Тогда мой вопрос, — перебил его Микк, потерев подушечкой пальца переносицу и на секунду зажмурившись. — Раз уж ты настолько готов говорить без своих обычных шуточек, что нагрянул ко мне в первом часу ночи… Не просветишь, когда собирался сказать мне о нашем ребенке? Слово «наш» на секунду согрело, и Аллен почти улыбнулся… Но наткнулся на прямой требовательный взгляд и шумно вздохнул, тщетно стремясь сдержать себя и не схватить Микка за волосы, просто пресекая все его последующие колкие нападки поцелуем — как можно более глубоким и откровенным. Так он только всё испортит. Ещё больше испортит. Хотя иногда Уолкеру казалось, что хуже уже просто некуда. — После этой вылазки на бункер, — выдавил он, вдруг почувствовав, как горло сводит спазмом. Тики рассерженно выдохнул: — А если бы не было этого «после»? Аллен пристыженно прикусил губу, опустив взгляд, и с силой сжал палец правой руки двумя изуродованными, чуть ли не до крови впиваясь в подушечку ногтями. У Тики остался шрам на виске. Небольшой, тонкий и довольно красивый даже — его сейчас было прекрасно видно. Его хотелось поцеловать, прикоснуться к нему губами, нежно потереться носом. Но хотел ли этого сам Тики? Хотел ли Тики того же самого, чего и Аллен? — Если бы не было? — напряжённо и как-то зло повторил Микк, заставив Уолкера уже пожалеть об этой идиотской затее. — Поревел и успокоился — всё равно же сдохнем, да? — А он тебе нужен? — глухо выпалил Аллен, даже как-то не раздумывая над вопросом. Микк замер. — Он тебе вообще нужен? Тики выдохнул — шумно и судорожно, снова потирая переносицу подушечкой пальца, как будто усиленно сдерживался от крика, и поднял на юношу взгляд, полный бесконечного терпения.  — Уолкер, — это был первый раз, наверное, когда он звал Аллена вроде бы так неофициально, но — не по имени. — Скажи мне, ты совсем идиот, да? — несмотря на терпение, голос Тики, однако, все равно опасно повысился. — Как ты вообще смог дожить до сегодняшнего дня, будучи таким откровенным идиотом?! Почему я должен узнавать о нашем ребенке от ублюдка, который потом бы накачивал всех нас препаратами?! Просто объясни мне… — парень потер лицо ладонями, — что тобой тогда двигало?  — Я… — горло снова свело спазмом. Аллен ощутил, как голос хрипнет и пропадает, и вдохнул, стремясь вернуть себе хоть какое-то подобие равновесия. Если он сейчас скажет о том, что сомневался, это будет концом, да?.. Но солгать, пожалуй, было бы еще хуже. — Я правда не знал, стоит ли оно вообще того, потому что… зачем тебе сейчас ребенок? Я… правда много думал об этом. Решил — переживем это, и я скажу тебе. И неважно, что дальше. Я ведь… я ведь даже не думал, что мы можем и не пережить, Тики, — юноша прикусил губу и, собрав в кулак остатки своей храбрости, шагнул к разворошенной кровати и присел рядом с парнем. От Микка едва ощутимо тянуло лавандой. Тем самым запахом, под аккомпанемент которого Аллен прежде так хорошо засыпал. Тем самым запахом, по которому Аллен и нашел парня. Тики поднял на него взгляд и криво усмехнулся.  — Ясно, — голос у него был глухой, усталый. Уолкер протянул руку, чтобы наконец к нему прикоснуться, но сделать этого так и не осмелился. — Скажи, Аллен… А я-то тебе вообще нужен, если ты все так хорошо решил? Секунду Аллен просто молчал. Поражённо молчал, не зная, что сказать. У него вообще, если честно, были проблемы со словами. Всегда. Ещё с самого детства, когда папа пытался научить его выражать свои эмоции словами, а не животными повадками. Отец на это лишь смеялся и говорил, что Мана-то и сам недалеко ушёл в этом, а потом они ещё долго препирались, пока папа не начинал сердито шипеть, на что в ответ Неа хохотал и звонко целовал их обоих в щёки, приговаривая про кошек и как он их любит. Наверное, поэтому и сейчас Аллен, совершенно не понимающий, как обличить в слова свой шквал эмоций, буквально набросился на опешившего Тики и повалил его на кровать. — Ты чего?.. Уолкер сильнее сжал попытавшего сбросить его парня и, поцеловав шрам у него на виске, провёл носом по его скуле, потёрся о шею, об ухо, о челюсти, пытаясь показать, насколько Тики ему нужен. Конечно, нужен. Без него же никак. Аллен же так и не смог избавиться от своей гаптофобии. Так и не смог привыкнуть к чужим прикосновениям. Только Тики мог трогать его… так. Кожа к коже. Только Тики мог видеть его шрамы. Его изуродованную руку. Парень дернулся, когда Аллен мазнул губами по его скуле, и скривил рот в мучительной гримасе, словно признавал свое поражение. Это было как сигнал — черт с тобой, делай что хочешь, рыжий идиот — и Уолкер наконец сделал то, чего на самом деле почти постоянно хотел все последние три недели. Он потянул Тики за волосы, заставляя откинуть голову и открыть шею, и оставил на бледной коже смачный лиловый засос — просто чтобы все знали, кто на этом корабле кому принадлежит.  — Ну что, и кто теперь сильнее, Тики? — выдохнул юноша ему в рот, прежде чем содрать с него футболку и скользнуть руками по ребрам и животу, поглаживая сухую прохладную кожу и легко щипая его за сосок. Тики побежденно засмеялся в ответ, но этот смех был настолько тих, что Аллен распознал его только по вздрагивающей грудной клетке парня. Уолкер оседлал его поудобнее, шумно выдыхая и притираясь пахом к его животу, и снова склонился вниз, ласково проводя рукой по высокой скуле и ловя загоревшийся золотой взгляд. Это вызвало улыбку. И внутри всё расцвело. Мать вашу, внутри все вновь набухло и расцвело, стоило только взглянуть в эти золотые глаза, в которых не было и намёка на ненависть или презрение. Аллен, совершенно оглушённый этой радостью, этими эмоциями, низко завибрировал, усиленно принявшись тереться о грудь и шею парня, стремясь впитать его, этот лавандовый аромат и каждый судорожный вздох Тики. А потом по какому-то наитию решил начать его вылизывать. И у него снесло крышу, когда Микк дёрнулся и коротко вздохнул от того, что Уолкер размашисто поцеловал уже затвердевший сосок. Лукавая, игривая и абсолютно точно довольная улыбка буквально сама растянула губы. И Аллен завибрировал громче, совершенно не зная, куда деть себя от возбуждения, когда теплая широкая ладонь легла на его затылок, словно бы… направляя? А потом его почесали за ухом. Юноша вскинулся, всматриваясь в заблестевшие лукавством глаза распростертого под ними Тики, как будто бросающего ему вызов, и потянулся к его губам, целуя так, как три недели назад в библиотеке перед тем, как покинуть корабль и оказаться в плену. Глубоко, мокро, сладко. Тики впустил его язык в свой рот и низко застонал, когда Аллен принялся тереть подушечкой пальца его сосок. И — рванул замок на его толстовке, жмурясь и вслепую щупая тут же поджимающийся чисто на инстинкте живот. Парень трепетно, очень осторожно провёл пальцами вдоль шрамов, заставив Уолкера тонко застонать и вновь припасть губами к его шее, нежно её покусывая и тут же зализывая. Его снова затапливало. Ну конечно, он был нужен. Черт подери, Аллен уже просто не мог представить жизни без него. Он же до совершенного безумия любил этого патлатого параноика. Ясное дело, что тот был ему необходим чуть ли не как воздух. Внутри всё трепетало. Хотелось целовать всего Тики. Хотелось согреть его. Хотелось окунуться в него. Ведь льды тают — и образуют озера. Чистые озера. Аллен задрожал в нетерпении, вновь ощущая себя как в лихорадке, — хотелось одаривать Тики лаской. Хотелось взять его. Черт побери, как же хотелось просто взять его и наслаждаться довольными вскриками и стонами. Уолкер облизнул губы и, сползая ниже, мокрой дорожкой поцелуев прошел от ключиц парня до резинки штанов, в которых тот, как видно, обычно спал. Тики дрогнул, испуская тихий гортанный вздох, и подался вперед, когда Аллен слегка погладил ладонью бугорок на ткани и потянул штаны с парня вниз вместе с бельем. Какой же он был красивый. Аллен понятия не имел, знала ли кожа Тики вообще загар, но думал, что этот загар здесь и не нужен — вдруг Микк еще переборщит с ультрафиолетом, мнительный идиот, и повредит эпидермис. Тогда Аллен будет обмазывать его охлаждающим гелем — и вылизывать. И никакая Лоу Фа лечить его не подступится. Аллен исследовал тело парня хаотично, порывисто и ужасно торопливо. И ругал себя за это, потому что торопиться им теперь было некуда, но ничего не мог поделать со своей неуемной жадностью. Тики низко стонал и не больно кусался, стоило только подступиться к его закованным в браслеты запястьям, и отчего-то Аллену казалось, что эти шрамы для парня — такой же след прошлого, как для самого Уолкера — его изуродованная нечувствительная рука. И нужно просто заставить Тики понять, что Аллен принимает этот след — так же, как сам Тики принял Аллена. Он аккуратно поцеловал его в локоть, отмечая, что шрамы и правда виднеются над браслетами, и просяще мурлыкнул, взглянув на сглотнувшего парня. Тот несмело, как-то заторможено кивнул, прикусив опухшую губу, и Аллен вновь потянулся к его лицу, глубоко целуя, впитывая в себя, высасывая из него горечь; правой ладонью нащупывая застежку у браслета на его руке и ласково поглаживая грудь пока ещё затянутой в перчатку левой. Застежка одного из браслетов щелкнула, и юноша потянулся к другой руке парня, в конце откладывая побрякушки в сторону и сосредоточивая внимание на его руках. Господи, Тики лежал под ним совершенно обнаженный и позволял делать с собой все что угодно. Почему Аллен так медлил? Он боялся?.. Юноша чуть нахмурился, ласково прижимаясь губами к вздувшимся на коже толстым рубцам, и мягко лизнул запястье Микка, поднимаясь выше и заставляя парня при каждом прикосновении мелко вздрагивать. Аллен ощущал себя хозяином положения, черт возьми, но совершенно не хотел этим пользоваться. Он просто… просто хотел доставить Тики удовольствие и дать ему понять, что он нужен и важен. Что он необходим.  — Сними чертову перчатку, и ты прощен, — хрипло выдохнул Тики, когда Аллен поцеловал его ладонь, и юноша засмеялся.  — Только после того, как ты снимешь с меня толстовку, — сверкнул глазами он, сползая правой рукой вниз по животу парня и поглаживая подушечками пальцев его член. Тики согласно промычал, затрепетав, и Аллен восторженно улыбнулся, с упоением рассматривая его. Микк нетерпеливо сел, притянул совершенно не сопротивляющегося Уолкера к себе и, жадно целуя в губы, стащил с него одежду, сразу же принимаясь за завязки перчатки. Аллен расслабился в надежных чутких руках и вскоре со стоном прижался к Тики кожей, чувствуя себя как никогда хорошо и комфортно — и проклиная свои идиотские страхи, не дающие сделать этого раньше. Он не помнил толком, что делал — только отрывками. Вот Тики мнет его ягодицы, а вот Аллен в отместку кусает его за ухо, ерзая и потираясь об него всем телом — дразня буквально зудящие соски горячим прикосновением и поваливая парня обратно на кровать. Сегодня он будет брать его, насыщаться им полностью, насколько это возможно. Хрипло смеющийся Тики, явно понявший его желания, был, кажется, совершенно не против. Аллен довольно мурлыкнул ему в живот, прикусив кожу ниже пупка, и с восторгом взглянул вверх, на раскрасневшегося Микка, такого непривычного и соблазнительного, но совершенно прекрасного. Внутри все горело. Всё просто пылало. Он любовался им и никак не мог насытиться, никак не мог успокоиться — в жарком нетерпении обследовал тело, с жадностью целовал и прижимал к себе, словно боялся не успеть, хотя постоянно повторял себе, что теперь у них просто вагон времени. С тележкой. На мгновение Аллен замер, когда коснулся влажными пальцами ануса Тики, и пожалел, что не притащил с собой смазку, хотя очень хотел её взять. Вот только зачем — непонятно, учитывая то, что шел просто поговорить, пусть и ужасно хотел наконец прикоснуться. Тики развел ноги шире, жмурясь и сладко прикусывая губу, и потянулся поцеловать Аллена, мягко поглаживая его по затылку и шумно выдыхая в рот, когда юноша ввел в него первый палец. Стыдно не было. Совсем. Аллен всегда ощущал жгучий стыд вперемешку с возбуждением, когда в острый период лихорадки начинал себя разрабатывать, но здесь не было ничего, кроме желания, бушующим пожаром разразившегося в паху и пускающего по венам пламя. Как хорошо, что везде звукоизоляция. Как хорошо, что дверь заперта. Никто не услышит, как Тики красиво стонет, отзываясь на каждое движение пальцев внутри него. Когда Аллен ввёл в него третий палец, парень с присвистом вдохнул, и Уолкер даже испугался на мгновение, что делает что-то не то, но Микк, видно, заметивший его волнение, успокаивающе улыбнулся и сам подался вперёд, отчего юноша принялся целовать его везде, куда мог достать. А потом Аллен погрузился в прохладную тесноту (подумать только, Тики даже внутри был таким же холодным) уже собственным истекающим смазкой членом и гортанно зарычал от удовольствия. Чёрт подери. Просто чёрт. О Боже. Ну почему он сдерживал себя эти чёртовы почти два месяца? С того самого утра, самого восхитительного утра в его тогда идиотской жизни, когда уверял себя, что всё это просто химия. А не любовь и привязанность. Аллен двигался внутри хрипло стонущего Тики, любовался им, целовал его, одаривал своей лаской и нежностью, заставлял понять, что Микк ему необходим как воздух. И Тики отвечал — обнял его ногами за талию и сам тянулся, подставляя испещренное метками шрамов и засосов тело под руки и рот, и кусался и целовал его. Щеки, губы, плечи, шея… Как будто клейма расставлял — от его прикосновений все пылало и мельтешило перед глазами, руки дрожали, язык заплетался…  — О господи, мой хороший… — Аллен дернулся, ощущая новый прилив возбуждения, стоило ему только услышать, как Тики вот так зовет его, и сгреб его в охапку, приподнимая над кроватью и толкаясь глубже и резче. Тики испустил длинный судорожный стон и зарылся рукой в его волосы, на какой-то момент замолкая, но только ради того, чтобы потом горячо зашептать Аллену в ухо, что тот — его, и бережно скользнуть пальцами по его животу, присваивая себе и растущую внутри юноши жизнь. Уолкер глухо рассмеялся, отвечая на его шёпот мурчанием и низкими долгими стонами. Он не хотел говорить — он вообще не любил говорить, если честно. Зачем говорить, когда действия показывают всё намного лучше? В детстве он понимал это, а потому иногда целыми днями пропадал в зоопарке вместе со зверями и отцом, который рассказывал про каждого из них: про повадки, про рацион, про классификацию и другие интересные факты, а Аллен слушал и разговаривал с ними. Тогда это казалось ему естественным. Он не говорил до шести лет, пока наконец не понял, что является человеком. А с десяти запретил себе использовать все животные повадки, проклиная свою природу. А сейчас лежит на Тики и мурлычет как самый настоящий кот. И счастлив. И ему плевать на эту звериную природу. Аллен тяжело задышал парню в грудь, сжав его член и принявшись водить по нему пальцами, ловя протяжные стоны губами и целуя лицо, и через несколько минут Микк кончил ему в кулак, судорожно сжимая в себе, заставляя исступленно вскрикнуть, толкнуться в последний раз и излиться следом. Так они и лежали в обнимку в разворошенной кровати — горячие, потные, выпачканные в сперме — и Аллен был совершенно точно доволен происходящим. Тики лениво гладил его по спине, словно убаюкивая, и юноша тихо мурлыкал, ощущая, как широкая ладонь скользит по коже, спускаясь от лопаток к пояснице, и действительно немного задремывая.  — Прекрасный ответ, — наконец тихо выдохнул Микк в тишину комнаты, и Уолкер вскинул голову, всматриваясь в его лицо. — А теперь словами, — между тем, наблюдая за ним из-под ресниц, продолжал тот. — Аллен, ты любил меня хоть немного все это время? Первой мыслью, мелькнувшей у юноши в голове, была мысль о том, что его, кажется, не поняли, и нужно повторить. А второй — что папа был все-таки кругом прав.  — Господи, Тики, — зашептал Уолкер в ответ, не сдерживая смешка и на секунду утыкаясь парню носом в грудь. — Ты же такой умный, ну чего ты дуришь? — юноша потянулся к нему, мягко целуя подбородок и скулу и слизывая из уголка губ сладкую тень. Только успокоившийся пожар внутри грозил снова разбушеваться и накрыть их обоих огненной волной. — Ну конечно да, идиот… Тики на несколько секунд завис, явно обдумывая только что сказанное, и вдруг возмущённо выдохнул: — Ах ты ж кошак немой, — и Аллен рассмеялся, до невозможности счастливый. Всю последующую ночь они провели в объятиях друг друга, долгих поцелуях и ласковых нежностях. И когда утром на него запрыгнуло что-то тяжелое, Аллен испуганно вскрикнул, уже на инстинкте прикрывая ладонями живот. Тики рядом не оказалось — зато прямо на коленях у него сидел донельзя довольный Тимоти. Уолкер ошалело проморгался, попытавшись понять, где он и почему он здесь, а потом воспоминания медленно вернулись. И он покрылся горящим румянцем до плеч, пытаясь невзначай проверить, сильно ли заметны следы бурной ночи на постели. Тимоти воодушевлённо взглянул ему в глаза, чмокнул в щёку и сбежал к Тики, который обнаружился в кресле с книгой в руках.  — Доброе утро, — чуть улыбнулся Аллену парень, сажая мальчика к себе на колени и легко чмокая его в макушку. — Хорошо поспал?  — А Тики сдержа-а-л обеща-а-ние! — опередив только открывшего рот донельзя смущенного юношу, заявил Тим. — Все на месте и всё хорошо, да? — он задрал голову на наблюдающего за ним Микка и звонко засмеялся, когда тот ему кивнул. — И тепе-е-рь, — протянул мальчик, — я хочу братика! Аллен закусил губу, сдерживая непрошенную улыбку, и отчего-то смутился — черт, он просто не представлял, как сказать собственному ребенку о том, что… черт! Это зажгло в Уолкере теплый огонек, как только он узнал, но все равно продолжало жутко, просто до страсти смущать. Потому что было чем-то личным и настолько сокровенным, что страшно было раскрыть даже сам факт существования тайны. Хотя какой смысл в этой тайне, если о ней все знали?.. Все эти три чертовых недели Линали завистливо вздыхала и красноречиво косилась на своего рыжего избранника, сигнализируя ему о том, что она тоже хочет детей и постоянно приводя в пример «настоящего мужчину капитана». Это веселило, но раздражало. И Аллен честно не знал, как появиться сегодня в столовой и не провалиться под пол — он буквально чувствовал, как горят места засосов на плечах, шее, груди и даже за ухом.  — Понимаешь… — собрав мысли в кучу и постаравшись не замечать, с каким веселым интересом на него смотрит Тики, начал Аллен. — Кажется… эм…  — Подожди полгодика, малыш, — оборвал его Микк, обращаясь к Тимоти. — И будет у тебя братик, — пообещал взвизгнувшему от счастья мальчику он. Аллен обречённо вздохнул, аккуратно погладив всё ещё плоский живот, и заметил искрящийся взгляд мальчика. Интересно, а второй ребенок в кого пойдет? Тимоти вот полностью пошёл в Неа, и Уолкер был безмерно рад и благодарен за это. Он почти об этом не думал, но иногда, очень редко, когда смотрел на ребёнка украдкой, когда сторожил его сон, когда любовался им за работой, позволял себе согласиться, что да, хорошо, что от того безымянного ублюдка в нем почти ничего не было. Это радовало. Это успокаивало. Аллен улыбнулся, расслабленно вздохнув, и, пока Тики отвлекал Тимоти разговорами, быстро прошмыгнул в ванную, уже через минут пятнадцать выходя обратно к ним.  — Смущение делает тебя расторопным? — Микк все-таки засмеялся в голос и, спустив Тима со своих коленей на пол, поднялся на ноги. Уолкер в ответ буркнул что-то, смысл чего не дошел до него самого, и улыбнулся, когда мальчик крепко обнял его за талию и потерся носом о скрытый теперь чужой рубашкой живот.  — Ты специально это сделал, — как только за ускакавшим в столовую Тимом хлопнула дверь (юноша был уверен — ребенок поспешит объявить всем присутствующим, что у него скоро будет братик), заявил Аллен.  — Что именно? — мягко заулыбался Тики, обнимая его и легко целуя в висок. На секунду Уолкеру показалось, что парень даже засиял, засветился, обдавая его своим теплом.  — Сказал Тимоти про… — юноша запнулся, просто не в силах злиться от волной накатившего на него смущения, и тряхнул головой. Он просто не мог сказать этого. Думать — пожалуйста. Но сказать вслух, сказать, что у него, как бы мужчины, будет ребенок… это было просто выше его сил. — Тебя это так смущает? — негромко поинтересовался Тики, зарывшись носом ему в волосы. Аллен кивнул, горестно вздохнув, и обессилено мыкнул. Кажется, все его животные повадки вернутся, потому что держать себя в руках становилось все сложнее и сложнее. — Просто… это… это же… ну… — затараторил он, пытаясь хоть как-то заковать всё это в слова, но в итоге лишь разочарованно рыкнул. Парень прижал его к себе, поглаживая по спине и бокам и разгоняя по телу теплые волны.  — Это удивительно, — уверенно припечатал он. — Необычно, скандально — согласен, — Аллен прикусил губу, жмурясь и не зная, что с собой делать — говорить словами так, чтобы было понятно, он попросту не умел, но очень хотел научиться. Теперь — хотел. Потому что теперь важно было, чтобы они с Тики понимали друг друга. И потому что он… — Но ты не должен себя ненавидеть за то, каким являешься, — оборвав его мысли, заявил Микк.  — Но ведь я же… мужчина, — выдохнул наконец Уолкер. — И это странно. И неправильно. И это против природы. Вот.  — Ты — пятнистая кошка, — многозначительно хмыкнул в ответ парень, явно намекая на оставшиеся с ночи у него на теле засосы. — И то, чем мы с тобой занимаемся наедине — тоже против природы. Ты назовешь это плохим? — Я не называю нашего ребёнка плохим, Тики! — возмущенно воскликнул Аллен, нахмурившись, и поймал довольный лукавый взгляд, сразу же смутившись. Вот же гадюка, а. — Просто мне стыдно, — признался он, отводя глаза. Нужно сказать об этом. Нужно объяснить и признаться, а не прятаться словно трус. — Я же пытался сбежать от этого. Ненавидел себя, пытался от этого… избавиться, даже запретил свои повадки и привычки… я… — Аллен запнулся, приподняв плечи, и зло выдохнул с рыком. — Я же неправильный.  — Не все то, что неправильно… — Тики нахмурился и оборвал сам себя. — Погоди-ка… Что значит — пытался избавиться?.. То есть… — его объятия сжались крепче, и Аллен насморочно вздохнул, буквально предчувствуя близящуюся головомойку.  — Я ставил на себе опыты, — не глядя на Тики, признался он. — Лаборатория, в которой мы с тобой пили… она использовалась для того, чтобы привить Мане женскую фертильность. И потом в ней над собой измывался я. Но…, но ничего не вышло, — голос все-таки дрогнул, грозя сорваться, и Аллен мысленно проклял свое крайне нестабильное состояние, потому что к горлу подступил ком. Что Тики скажет?.. Ведь если бы у Аллена получилось, не было бы сейчас этого разговора, их ребенка… Может — их самих не было бы тоже. Микк крепко сжал его в руках, упираясь подбородком ему в макушку, и глубоко вздохнул.  — А теперь… ты жалеешь, что тебе это не удалось? — тихо поинтересовался он. Аллен вздрогнул и перевёл удивленный взгляд на Тики. — Я счастлив, что мне не удалось, — шепнул он, заключив в ладони его лицо, и медленно прикоснулся губами к щеке. — До твоего появления я ненавидел всё это, но сейчас я счастлив. Тики улыбнулся ему и мягко поцеловал, заставляя судорожно вздохнуть и прижаться ближе. Теперь Аллену нравилось его лихорадочное состояние. Возможно потому, что он знал — его провоцирует человек. До столовой в тот день они так и не добрались.