Тупик II Выжившие

      Личная охрана Эдварда состояла из четверых человек. Им полагалось стеречь его покой и днем и ночью. В силу того, что их начальник большую часть времени проводил в Ратуше, работа охраны заключалась в том, чтобы никого туда не пропускать.       И так как на острове практически никаких опасностей не было, все четверо посменно проводили однообразные дни, просиживая перед мониторами с видеонаблюдением или лениво делая обход по территории Ратуши. За все время, проведенное здесь, не произошло ни одного важного инцидента, где необходимо было применить оружие, а единственным значимым событием стал недавний визит Терезы.       Напарники развлекали себя игрой в карты, а по вечерам так и вовсе, по очереди спали прямо на рабочем месте. Поэтому, когда утром раздался настойчивый стук в двери, один из них немедленно проснулся, не совсем понимания, что происходит; а второй, очнувшись от сонного оцепенения и не взглянув в монитор, пошел выяснять, в чем дело.       Но то, что предстало перед взором охранника, вмиг заставило его отринуть остатки сна и неосознанно положить правую ладонь на пояс, где в кобуре покоился плазмер.       Над крыльцом горела неяркая лампочка, но даже такого скудного освещения было достаточно, чтобы разглядеть неожиданного визитера.       На гладких мраморных ступенях, переступая с ноги на ногу, стоял абсолютно голый юноша с распухшим носом и запекшейся кровью над верхней губой. Его тело было в жутких лиловых гематомах и кровавых ссадинах, и он так дрожал, что казалось, сейчас упадет замертво.       Еле шевеля растрескавшимися губами, юноша хриплым голосом заявил:       — Мне срочно нужен Минхо.       — Минхо? — глупо переспросил охранник, оглянувшись на дверь.       Нерешительность охранника, заставила Томас разозлиться. Чтобы добраться до Ратуши понадобилось собрать в кулак все мужество. Это был длинный, нескончаемо долгий путь. Он проделал его ползком, передвигаясь на четвереньках и делая длительные остановки, чтобы отдышаться и прийти в себя. Он в кровь истер колени и локти и вот, спустя два часа, оказался у цели.       Неужели, придется таким же образом добираться до Зоопарка? Несмотря на то, что ангар располагался меньше, чем в полумиле, сейчас это расстояние казалось катастрофически далеким.       Пока Томас пытался найти по-настоящему веский аргумент, позволивший незамедлительно попасть внутрь, на крыльцо вышел второй охранник и быстро оценив ситуацию, взял руководство в свои руки.       — Сэр, если вы попали в беду, мы можем проводить вас до Медицинского центра, — сказал он.       — Да я только что оттуда, — прорычал Томас, чуть не задохнувшись от ужаса, что его могут вернуть обратно к насильникам.       Не зная, что предпринять, он решил действовать по наитию и, не слушая, что ему говорят, пошел напролом. Один из охранников тут же перегородил дорогу, а другой принялся вызывать по рации Минхо. Слушая краткий доклад об избитом голом юноше, Томас морщился и облизывал на губах засохшую кровяную корку.       Получив утвердительный ответ, оба охранника уже собирались проводить Томаса наверх, но тот, обругав их и оскальзываясь на гладком полу, кое-как заковылял к лестнице, ведущей на второй этаж.       Даже здесь, в стенах Ратуши, Томас не чувствовал себя в безопасности. Страх гнал его вперед, но передвигаться быстро он был не в состоянии. Каждое движение вызывало боль, словно тело превратилось в сплошной оголенный нерв.       На площадке Томас нерешительно застыл на месте, не зная, куда пойти — налево или направо. Оба коридора были отгорожены одинаковыми дверями, и ни одна из них не имела каких-либо пояснительных надписей.       В этот момент, дверь слева отворилась, и к нему вышел Минхо. Он был босой и на ходу повязывал шелковый халат. На его оголенной груди блеснул ключ, и Томас, ухватившись за этот знакомый предмет, как за спасательный круг, бросившись в объятия Минхо, исступленно зашептал:       — Прости меня, Минхо, я такой дурак. И ключ… я его хорошо помню… я был тогда не в себе…       Стараясь не причинять Томасу боли, Минхо как можно осторожнее отстранил его и проговорил:       — Тише, Томми, мы потом об этом поговорим. Я как чувствовал, что охрана говорит о тебе.       И так как Томас продолжал к нему прижиматься и бессвязно что-то бормотать, Минхо перекинул его через плечо и понес к себе в комнату. Томас сначала вяло сопротивлялся, но потом быстро успокоился и даже замолчал, пока его не уложили на кровать.       Но лежать он не смог. Он тут же подскочил, обхватил Минхо за шею и, утянув за собой на смятую постель, скороговоркой произнес:       — Прости меня, прости. Я просто запутался, понимаешь? Прости, что поступал с тобой так мерзко.       И пока Томас бормотал слова извинения, Минхо вспомнил, как точно так же и, практически, теми же словами пытался оправдаться перед Ньютом. Он хотел верить в искренность друга, но попросту не мог. Он понимал, что кроме него, Томасу больше не к кому пойти и, несмотря на жуткие синяки и ссадины, самобичевание может быть очередным лукавством.       Однако, чем бы ни двигало Томасом, сейчас ему необходимы были помощь и поддержка, и Минхо готов был выслушать все и покарать его обидчиков.       А Томас, ощущая болезненное желание выговориться, продолжал каяться в собственных грехах.       — Я все-все понял, — гнусавым хриплым голосом вещал он. — Я совсем тебя недостоин. Весь этот год я вел себя по-скотски, втаптывал твою любовь в грязь.       Томас сделал судорожный вдох и утер запекшуюся под носом кровь. Воспользовавшись этой паузой, Минхо проговорил:       — Ты должен рассказать, кто тебя избил.       «И изнасиловал» — про себя прибавил он, свирепея от одной мысли, что на острове завелся еще один насильник.       Томас несколько секунд тупо пялился на свои ладони — все в кровавых ссадинах с въевшейся в них грязью, затем спрятал их за спину и, усевшись на самый край постели, пробормотал:       — Нет… ты не понимаешь… ты должен знать… и про меня и про тебя…       В это время, дверь приоткрылась, и в комнату вошел Эдвард. Томас тут же умолк и с ненавистью уставился на него, с отвращением отмечая его бодрый вид и идеально отглаженную рубашку.       Перехватив взгляд Минхо, Эдвард сказал:       — Охрана доложила, что у тебя незапланированный гость. Нужна моя помощь?       Не дав Минхо ответить, Томас спрятал лицо в ладонях и прошептал:       — Пусть он уйдет. Это его люди издевались надо мной… там, в Медицинском центре…       И тут Томаса будто прорвало. Позабыв об Эдварде, он рассказал все, начиная от созревшего отчаянного решения, до того самого момента, как насильники вышвырнули его на улицу.       Слушая эту жуткую историю, Минхо становился все мрачнее и, не замечая боли, сжимал руки в кулаки. Он уже предвкушал скорую расправу над тремя насильниками и с наслаждением продумывал им разнообразные мучения.       Под конец рассказа, Эдвард вышел из комнаты, но быстро вернулся обратно, неся в руках шприц, наполненный прозрачной жидкостью.       Увидев оголенную иглу, Томас вновь прижался к Минхо и испуганно спросил:       — Что это?       — Поможет тебе отдохнуть, — отозвался Эдвард. — Поспишь полчаса, а за это время мы приведем врача и уладим еще ряд проблем.       Минхо позволил себе кривую ухмылку, но, заметив растерянный взгляд друга, мягко произнес:       — Ему можно доверять, Томми. И не беспокойся, этих ублюдков я покараю.       — Ну, хорошо, — согласился Томас и внезапно испытал необъяснимое облегчение, как будто с плеч свалился непомерный груз.       С помощью Минхо он улегся на постель и вытянул правую руку. Эдвард сделал инъекцию, и Томас быстро погрузился в сон. Черты его лица разгладились, страдальческую гримасу сменило безмятежное выражение, словно он пребывал в том месте, где нет ни боли, ни страха.       Заботливо укрыв Томаса одеялом, Минхо начал поспешно одеваться. А Эдвард, усевшись на кровать, принялся считать спящему пульс.       — Останься с ним, пока я не вернусь, — обращаясь к Эдварду, попросил Минхо, — Вдруг, он проснется раньше времени. Не дело, оставлять его одного в таком состоянии.       — Конечно, — кивнул Эдвард. — И знай, как бы ты не поступил, я одобрю любое твое решение.       Он развернулся, и напряженно глядя, как Минхо крепит кобуру к брюкам, сказал:       — Они пьяны и могут быть опасны. Поэтому, пусть тебя сопровождает моя личная охрана.       — Ты слишком сильно меня опекаешь, — недовольно пробурчал Минхо.       Эдвард поднялся с кровати, приблизился к Минхо и, проникновенно заглядывая ему в глаза, произнес:       — Я настаиваю.

***

      Под действием нового лекарства ПОРОКа, Томасу приснился сон. Тот самый, что он видел четыре года назад, перед тем, как обнаружить необычный ключ у любовника Дженсона.       Но в этот раз, увидев знакомую стену и парящий в воздухе ключ, он услышал еще и голос.       — Томассссс… — шипело невидимое нечто. — Мааарссс…       После этого, Томас почувствовал, как из темноты к нему тянется множество рук. Бесплотные пальцы были сотканы из той же материи, что и все окружающее пространство, и были холодны, как лед. Они сильнее смыкались вокруг его безвольного тела, обжигая холодными прикосновениями.       Пытаясь вырваться из плена этих рук, Томас отчаянно взывал к своему спящему сознанию. Один раз, ему все-таки удалось пробиться сквозь зыбкую завесу сна и вернуться в реальный мир.       Но к своему удивлению, он не смог пошевелиться, словно тело было чужим и больше ему не принадлежало. Глаза тоже отказывались подчиняться, но слух он не утратил и, уловив знакомые голоса, услышал, как Минхо разговаривает с Эдвардом.       — Работника Медицинского центра я отправил на переработку, остальных убил, — сказал Минхо. — Когда я пришел, они так перепугались, что даже не стали сопротивляться и сдали свое оружие.       «Он говорит о моих насильниках», - догадался Томас. Но, получив известие о расправе, не ощутил ни радости, ни удовлетворения, только бесконечную усталость. Он отомщен, и теперь можно отдохнуть.       Его слабиной воспользовалось лекарство и вновь утянуло к себе, сомкнув над сознанием топкие воды. Томас опять вернулся к той же стене и ключу, и последовавшим за странным шепотом, пугающим рукам. Но в этот раз, тьма стала плотнее. Она начала заползать ему в рот и нос, а после, обосновавшись внутри тела, принялась расширяться.       Это было мучительно и страшно. Кровь стала вскипать, кожа лопаться, и вскоре его тело перестало существовать, полностью слившись с окружающей пустотой.       Проснулся Томас внезапно, словно от резкого толчка в спину. Он широко распахнул глаза и сел на постели, судорожно хватая ртом воздух. Сон все еще владел разумом, но вместо пугающей темноты его встретил резкий солнечный свет, льющийся из широкого окна и роскошная обстановка вчерашней комнаты.       Сощурившись, Томас прикрыл глаза рукой и улегся обратно. К его удивлению, он не чувствовал ни боли, ни голода. Нос приобрел свой первоначальный размер, страшные гематомы бесследно исчезли; то место, что за раз приняло троих мужчин, тоже никакого дискомфорта не ощущало. Его не только вылечили и помыли, но и переодели в широкую больничную рубашку.       В мыслях творился сумбур. Реалистичный сон и обрывки услышанного разговора никак не выходили у Томаса из головы. Он силился понять, действительно ли Минхо учинил расправу над его мучителями, или это было частью кошмарного сновидения?       Не успел Томас подумать о том, что пора бы встать и все выяснить, как дверь в комнату открылась, и внутрь вошел Минхо.       — Врачи, которые тобой занимались, не обманули, — сказал он, подойдя к постели. — Ты проснулся ровно в указанное время.       Его равнодушный тон заставил Томаса поежиться, а взгляд темных глаз вызвал жгучее чувство стыда. Конечно, тот, кто продал себя, как последняя шлюха, достоин лишь презрения. Кровь прилила к щекам, и чтобы скрыть свое покрасневшее лицо, Томас опустил голову.       Минхо растолковал его эмоции иначе, сел на край постели и, смягчив голос, сообщил:       — Твои насильники наказаны, Томми.       Ласковое обращение заставило Томаса воспрянуть духом. Возможно, он несколько сгустил краски и не так отвратителен другу, как показалось на первый взгляд. И потом, он ведь так долго извинялся за прошлые прегрешения, что явно заслужил снисхождения.       Томас уже собирался намекнуть на это, как вдруг перед мысленным взором пронесся увиденный сон, и он поспешно спросил:       — Что такое переработка? Я слышал, как ты говорил об этом Кромбергу, ну или мне это приснилось.       Минхо нахмурился. Он не знал, стоит ли рассказывать о секретном эксперименте, но в это время, ему на руку легла теплая ладонь Томаса и это все решило.       — Это та самая вещь, что излечила Дженсона от Вспышки и дала ему иммунитет, — начал Минхо, а потом объяснил все тонкости операции.       Во время этого краткого повествования, Томас молчал, и казалось, полностью сосредоточился на своем занятии – неторопливо гладил и сжимал руку Минхо. Информация о том, что в стенах Медицинского центра томятся люди, продавшие свои жизни за какие-то блага, вызвала у Томаса негодование, но показывать истинные чувства было нельзя. Расположить к себе Минхо было его первостепенной задачей.       Продолжая слушать сбивчивый рассказ, Томас расстегнул запонку на рубашке Минхо и, пробравшись ловкими пальцами под ткань, принялся ласкать кожу на запястье. Но, заметив отсутствие клейма, он прервался и, царапнув ногтями чистую поверхность, спросил:       — Где твое клеймо?       — Его свел Эдвард, — тяжело дыша, отозвался Минхо. — Он сказал, что Дженсон вместе с рисунком добавил туда нечто такое, что позволяло мной управлять. Но теперь эта тварь не имеет надо мной власть.       Заметив на лице Томаса печальное выражение, Минхо тут же отдернул руку и мысленно обругал себя за податливость. Он чуть было не утратил контроль, хотя и обещал, что больше не попадается в эти обманчивые сети.       Уловив настроение друга, Томас изобразил на лице улыбку и сказал:       — Похоже, Кромберг в тебя влюбился. Ты живешь в шикарных хоромах, и получил такую значимую должность. Он ведь ни к чему тебя не принуждает?       Последний вопрос он задал серьезным тоном и внимательно посмотрел Минхо прямо в глаза. И тот, внезапно смутившись, отвел взгляд в сторону.       — Нет, — медленно проговорил Минхо. — Эдвард, как будто меня уважает. Хотя и видел все те ужасные вещи, что я делал в ПОРОКе.       Он хотел прибавить что-то еще, но тут в кармане его брюк сработала рация. Отдав короткое распоряжение, он сложил ее обратно и поднялся с места.       Заметив вопросительный взгляд Томаса, Минхо заговорил:       — Из-за того, что ты себя чуть не угробил, пытаясь попасть к Дженсону, Эдвард решил организовать для вас двоих встречу. В общем, сейчас Дженсон проведет окончательный осмотр, а потом тебя выслушает.       Услышав это, Томас весь подался вперед, и в нетерпении уставился на дверь. Казалось, он утратил всякую связь с реальностью и никак не отреагировал на последующее предостережение.       — Не рассчитывай на положительный результат, — тихо произнес Минхо. — Если у тебя ничего не получится, я разрешаю тебе остаться здесь на какое-то время.       Видеть счастливое выражение Томаса, полное надежд и неприкрытого восторга, было невыносимо больно. Минхо попытался дотронуться до плеча Томаса, но тот проворно уклонился и, скомкав в руках край одеяла, продолжал гипнотизировать дверь.       — Увидимся вечером, — на прощание сказал Минхо.       Но не успел он выйти, как в дверь интенсивно постучали и в комнату без разрешения, вошел Дженсон. Увидев Минхо, он засунул планшет подмышку и протянул ему свою руку.       От рукопожатия Минхо отказался. После того случая, когда Дженсон его чуть не изнасиловал, он еще ни разу не виделся с ним. Но теперь, стоя напротив своего врага и смотря в его насмешливые глаза, он не испытывал ни страха, ни мерзкого чувства своей никчемности. Клеймо больше не разъедало кожу, не заставляло впадать в оцепенение, а значит, теперь он свободен.       Стоило Минхо об этом подумать, как он ощутил превосходство перед этим низкорослым невзрачным мужчиной. «Он всего лишь Крысун», — весело подумал Минхо. Мелкая ничтожная крыса с маленькими злобными глазками и мерзкими паучьими руками достойна лишь пренебрежения.       Презрительно оглядев Дженсона с ног до головы, Минхо демонстративно его обошел и вышел за дверь.       Лицо Дженсона тут же исказила гримаса недовольства, а едва взглянув на своего пациента, он испытал волну раздражения. Увидев, что Томас собирается встать с кровати, он предупредительным жестом его остановил и, взглянув в планшет, насмешливо осведомился:       — И как же к тебе обращаться? Использовать кличку или называть тем именем, что указано в карте?       — Кличка и есть мое имя, — твердо произнес Томас. — Ты ведь должен был вспомнить хотя бы это…       Дженсон только пожал плечами, а потом коротко приказал ему раздеться.       С готовностью сбросив рубашку, Томас полностью отдался во власть знакомых рук. Ощущать на коже их прикосновения, было настоящим блаженством, стоящим пройденных мучений. Его смущало лишь то, что во время этого беглого осмотра, Дженсон глядел на него холодно и безразлично, совершенно не испытывая возбуждения от вида оголенного тела.       Заметив, что дыхание пациента начало учащаться, а член наливаться кровью, Дженсон залепил юноше пощечину. Схватил с кровати больничную рубашку и, едва сдерживая гнев, проговорил:       — Ты в порядке, маленький наглец. Одевайся.       Поспешно натянув рубашку, Томас постарался совладать с возбуждением и тихо прошептал:       — Мы ведь любили друг друга, Уильям. Но ты все забыл, ПОРОК стер тебе память.       Никак не выдав своих чувств, Дженсон демонстративно сверился с наручными часами и сказал:       — У тебя пятнадцать минут, Томас. Можешь попробовать убедить меня в своих бреднях, а там посмотрим.       Приободрившись этим заявлением, Томас тут же уселся на край постели и, стараясь удержать, бешено скачущие мысли, срывающимся голосом произнес:       — При нашей с тобой последней встрече ты сказал, что ни о чем не жалеешь, повторил мои же слова, о том, что ты мой Ромео, а я — твоя Джульетта…       — Не помню такого, — перебил его Дженсон. — Ерунда какая-то.       — Ну, хорошо, — Томас прикрыл глаза, стараясь припомнить все, что знает о возлюбленном, а потом возбужденно заговорил: — Когда-то давно, ты рассказывал мне про мальчика, которого ты переправил из Англии в ПОРОК. Его родители попали в аварию. Отец погиб сразу же, а мать ты оперировал шесть часов, но она тоже потом скончалась. Кроме троюродного дедушки у этого мальчика больше никого не было, и ты тайком вывез его из больницы и укрывал у себя дома. Врал ему, что родители все еще живы и скоро за ним приедут. Хоть ты и не любил детей, но потом, когда ты передавал его ПОРОКу, тебе было его жаль. Подумай, Уильям, откуда я могу это знать?       Увидев недоверие на лице Дженсона, Томас сжал кулаки и бессильно зарычал. Тут он подумал, что со стороны это выглядит довольно странно и усилием воли успокоился.       — Я все про тебя знаю, Уильям, — торопливо продолжил Томас. — Твою первую любовь звали Руди. Ты подглядывал за ним в школьной раздевалке, тайком подкладывал в его шкафчик ответы к тестам по химии и конфеты. Ты жил в доме с настоящим камином, твоя мать называла тебя кроха Уилл. Ты всегда хотел славы, поэтому и мечтал попасть в ПОРОК, твой первый любовник…       — Хватит! Замолчи! — внезапно вскипел Дженсон.       Его лицо покраснело и он, потеряв самообладание, начал расхаживать по комнате, словно разъяренный зверь.       — Теперь, ты мне веришь? — с надеждой спросил Томас. — Ты ведь и сам знаешь, какими технологиями обладает ПОРОК. Кромберг стер тебе память.       Дженсон долго не отвечал. Он остановился посередине комнаты, расстегнул верхние пуговицы халата и рубашки, а затем потер шею вспотевшей ладонью.       Наблюдая за ним, Томас вспомнил все подробности удушения; руки, сдавливающие кожу, и жуткие, как тогда казалось, предсмертные хрипы. Стараясь сбросить наваждение, Томас помотал головой и вновь посмотрел на Дженсона.       А тот уже пришел в себя и, сложив на груди руки, тщательно обдумывал то, что хочет сказать.       — Ладно, маленький поганец, ты добился своего, — наконец произнес Дженсон. — Я тебе верю. Но дело в том, что я недавно делал МРТ, и знаю, что никакого чипа, блокирующего память, у меня нет. Это значит, что память мне именно стерли, и я никогда не вспомню то, что со мной было. Так чего ты от меня хочешь?       — Это не важно, Уильям, что ты не сможешь ничего вспомнишь, — жарко заговорил Томас. — Это отличная возможность начать все заново. Ты и я, Уильям.       — Подожди, об этом говорить рано, — махнул рукой Дженсон. — Лучше поведай, какие отношения у нас с тобой были? Только давай покороче и без вранья.       Мысленно прокрутив в голове события восьмилетней давности, Томас встал и, приблизившись к Дженсону, на одном дыхании проговорил:       — Я в тебя влюбился еще совсем мальчишкой и если бы не моя влюбленность тебя бы вообще в ПОРОК не взяли. Долгие годы ты заставлял меня страдать, обходился со мной, как с никчемным ребенком. Но потом, ты все-таки меня полюбил.       — Педофилом меня пытаешься выставить? – поморщился Дженсон.       — Совсем нет, — возразил Томас. — Мне тогда было больше двадцати. Все это произошло год назад, когда ты решил сбежать из ПОРОКа вместе со мной и другими объектами. Потом нас поймали и мне пришлось… пришлось тебя задушить. Ты сам меня об этом попросил. У тебя была Вспышка, и ты знал, что тебя будут долго мучить, а потом все равно убьют. И я рад, Уильям, что у меня ничего не получилось, и ты остался жив.       Не в силах сдержать свой порыв, Томас уже собирался обнять Дженсона, но, заметив на его лице брезгливое выражение, резко отпрянул назад. Повинуясь красноречивому взгляду, Томасу пришлось сесть обратно на кровать и смиренно ждать приговора.       Дженсон никуда не торопился. Стараясь примириться с полученной информацией, он рассматривал висящую на стене картину. Когда ему надоело созерцать упитанного младенца и его пышногрудую мать, он повернулся к Томасу и скривил губы в насмешливой улыбке.       В душе у Томаса все оборвалось. Он понял, что Дженсон принял решение не в его пользу.       — А теперь внимательно меня послушай, — начал Дженсон. — Я допускаю, что у меня могли возникнуть чувства к желторотому юнцу, только потому, что я был болен. Вспышка лишила меня выбора, а ты и твоя навязчивая любовь оказались под рукой. Но я этого не помню и это хорошо. Ты мне не нравишься, Томас. Ты, верно, этого не понимаешь, но продавать себя ради того, чтобы встретиться со своим возлюбленным не просто глупо, а нелогично. Это грязно и мерзко. Не нужна мне сумасшедшая шлюха. Поэтому, забудь обо мне, мальчик. Я для тебя мертв. Ты сам меня убил, поэтому смирись с этим и живи дальше.       На протяжении всей малоприятной отповеди, Томас испытал разнообразные эмоции. От едва теплящейся надежды, стремительно перерастающей в жаркое чувство стыда, до дикого отчаяния, граничащего с безумием.       Крепко сцепив руки в замок и низко опустив голову, Томас сидел и не мог пошевелиться. К его ногам, словно привязали по пудовой гире, а в спину будто вогнали железный прут. Он вновь почувствовал себя выброшенной вещью — униженной и раздавленной. Так и есть, он — сумасшедшая шлюха; бесплатная давалка, что раздвигает ноги перед каждым встречным; неверный любовник и всеми презираемый никчемный отброс.       Понаблюдав какое-то время за его страданиями, Дженсон вытащил из кармана халата, перетянутые лентой письма и, хлопнув ими Томаса по голове, спросил:       — Это твое похабное творчество?       — Да, — бесцветным голосом отозвался Томас.       Он заставил себя взглянуть на хилую стопку листков, состоящую из пяти писем и, почувствовав отвращение, отвернулся.       — Жаль, — Дженсон кинул письма на кровать. — Я до конца надеялся, что они от мистера Пака. Очень симпатичный молодой человек.       Он взял планшет и уже собирался уходить, как Томас негромко его окликнул:       — Мне нужен твой профессиональный совет.       Дженсон недовольно взглянул на него, но все же, остался стоять, в ожидании вопроса.       И как Томас не был морально уничтожен отказом, выяснить, возможно ли, вернуть Ньюту человеческий облик, было слишком важно.       — Допустим ли обратный процесс зверомодификации? — спросил он, не поднимая глаз.       Внезапно Дженсон криво улыбнулся и, подойдя к постели, сел рядом с Томасом.       — Я отвечу тебе, — заверил он. — Если скажешь, что я такого сделал в прошлом с мистером Паком, что он так агрессивен по отношению ко мне? Ты ведь в курсе?       Близость Дженсона заставила Томаса почувствовать новый укол боли. Его возлюбленный был рядом, но так недостижим, словно далекие звезды. Это странное противоречие сводило с ума.       — Должно быть ужасно, не знать, кем ты был раньше? — печально спросил Томас. — Я через это прошел и знаю, что это такое, Уильям.       — Я задал тебе конкретный вопрос, — холодно напомнил Дженсон.       Он сделал вид, что собирается встать, как Томас, тут же не задумываясь, выпалил:       — Стой! Ты изнасиловал Минхо и поставил ему клеймо со своим инициалом. Это нанесло ему сильную психологическую травму, и теперь секс в пассивной роли для него все равно, что пытка.       — Откуда ты знаешь такие интимные подробности? — удивился Дженсон. — Вы любовники?       — Бывшие любовники, — уточнил Томас и мстительно добавил: – Минхо все равно не будет твоим. На него имеет виды Кромберг.       — Я с этим как-нибудь разберусь, — сухо прокомментировал Дженсон.       Его лицо приобрело задумчивое выражение и Томас, осмелившись взглянуть в эти довольные глаза, сказал:       — А что насчет зверей, Уильям?       — Такая операция возможна, — подтвердил его догадку Дженсон. — Хотя, проводить ее рискованно, а спрогнозировать исходный результат довольно сложно. Но проблема заключается в другом. Каждый зверь — ценный ресурс. Мистер Кромберг не разрешит обращение по прихоти какого-то мальчишки.       Томас благодарно кивнул и, стараясь придать хриплому голосу просительные интонации, тихо произнес:       — Есть ли хоть небольшая вероятность, что ты мною заинтересуешься? Ведь я готов на все, ради…       — Немедленно замолчи, поганец! — резко оборвал его Дженсон, но, увидев в глазах Томаса мольбу, внезапно погладил его по щеке и насмешливо сказал: — Не переживай, Томми. В твоей жизни будет еще много мужчин, которые с удовольствием тебя поимеют, по одному, вдвоем или втроем. Ты ведь всем готов подставить свой зад, маленькая шлюшка. Так что, поскорее меня забудь, а если продолжишь преследование, я попрошу разрешения у мистера Кромберга на твою зверомодификацию.